В лесах Прионежья

ЗАЯЧЬЯ ФИГА

— Октябрь остановился у калитки, просится — впустите, а я ему говорю: «Обожди еще, сентябрь не весь ушел. Вот когда он весь уйдет — тогда милости прошу к нашему шалашу. А пока…» Что там пока?

Шли последние сентябрьские дни. В тот год снег выпал рано. В половине сентября его насыпало столько, что щиколотку закрывало, а в конце месяца еще подвалило. Вот, думаю, когда настал хороший гон зайца. Собрался я после работы на пасеке, там кое-что доделывал, отеплял пчелиные ульи, и пошел к Голубым озерам. Поряду со мной кобелишко Рыдай идет. Рыдая мне подарили в области, и я его держу вроде бы за счетчика. По веснам хорошо тетерок считает. Так я дошел до Николиной поляночки и завечерял. Пришлось пойти в избушку и там переночевать.

Ночь проспал без сновидений. Утром выхожу из избушки и вздыхаю. Вот так поохотился по следикам! Снег-то за ночь весь растаял, будто его совсем не бывало. Ну, да что поделаешь! Всякое в жизни бывает, конь о четырех ногах, а оступается. Посидел, поразмыслил и надумал. Попробую поохотиться. Может, Рыдай зайчонка поднимет, а я его, этого-того, в мешок уложу. Подозвал к себе Рыдая, корочку хлеба дал, тот на радостях хвостом завилял, мне спасибо сказал, тот кусок съел и в кусты убег.

Тут и я пошел по озерному бережку. Ноги сразу посырели, так как левый сапог прохудился в подошве, а правый в голенище. Иду тихонько и наблюдаю за кусточками. Чую, что там мой кобель шарит. Может быть, самому собакой по кустам полазить? Снег сошел, след смыл, собаке трудно работать. Только подумал я это, как неподалеку от меня в мелком березнике Рыдай тявкнул. Тявкнул и замолк. Но вскоре залился так азартно, что меня задористость забрала. Встал я на место выхода зайца, жду… Голос Рыдая то удаляется, то приближается. По мере гона и сердце мое то круто колотится, то замирает, а потом как екнет. Прямо на меня врастяжку бежал заяц-беляк. Я вскинул ружье, бабахнул и… белячок покружился на одном месте и упал. Я подбежал к нему и, чтобы не дать его рвануть собаке, быстро уложил в мешок и затворил. Значит, с полем.

Бежит Рыдай, язык высунул, гомонит, что плачет, спрашивая: «Где заяц? Куда делся? Промазал? Тоже охотничек…» Я снова Рыдаю корочку хлеба — не берет, зубы скалит, точно ругается: «Ты мне заячью лапку да его потроха подай. Нечего корками задабривать!..» Ну, я, конечно, промолчал и дальше пошагал. Ходил, ходил, а никакого толка. Будто весь лес повымер, птиц не стало, зайцы убегли. Тишиной попахивает, с лесин капли падают, булькают, а я иду, приглядываюсь, прислушиваюсь. Рыдай сгинул. Голоса не подает.

Устал я от такой ходьбы и присел на пенек возле березовой рощи, что вплотную к озеру жмется. Покликал Рыдая. Нет. Голоса нет, и его нет. Видно, рассерчал и домой убежал. Я его звал и так и этак, даже в трубу протрубил, а он исчез, будто околел. Сижу я в раздумье, ружье у березки стоит, в руке березовый посошок держу, с ним в гору поднимался, и думаю. Поле у меня есть, в мешке уложено, можно и до дому. Но прежде надо утолить голод, кишку заморить, — значит, поесть досыта. Снял я свой мешок, развязал, белячка из мешка вынул, рядом с пеньком на травку положил, хлеб достал, Ломоть сала отрезал, сижу и с аппетитом жую, ни на что не обращаю внимания.

Вокруг меня такая заманчивая тишина, что не преминешь сказать — занимательно-благоухающая. Пахнет смолкой да рыжичьим отваром, нет да нет — с озера потянет осокой. Славно! Съел я ломоть хлеба, губы облизал, чтоб не потрескались от вологи, встал да руками за штанины взялся, карман почал щупать, а в это время мой белячишко как оживится да молнией прыгнет от пенька в кусточки! Только я его и видал. Но я не растерялся. Следом за ним побежал, а тут мой Рыдай свой ангельский голосок подал да как запел, запел, прямо-таки с заглотом. Я остановился у березки. Ожидаю — куда голос Рыдая покатится. Чую, голосок на меня идет, а тут и зайчонка беглый прямо на меня колобком катится, не спешит, а трусит. Я взял прицел и, подпустив его на близкое расстояние, — бабах… Нажимаю на спусковой крючок, а выстрела нет. Копаюсь, ищу спуск и никак не могу нащупать. Тот заяц мимо меня, что сумасшедший промчался, а я все еще спуска не ущупаю. Смешно… Когда Рыдай снова загомонил в другом месте, уже по ту сторону озера, я оглядел сам себя и выругался. В моих руках было не ружье, а березовый посошок, а ружье, моя тулочка, у березки стояло. Срам-то какой. Только прошу вас об этом тулякам не рассказывать — засмеют. Так в тот день я домой попом воротился.

— Ну, а заяц-то почему фигу показал?

— И на это могу ответить. Патроны у меня в тот день были заряжены под картечь. Пороху густо, а дроби пусто. Когда я стеганул по зайцу, то одна дробина ему попала в проушину и, стало быть, контузила его. Тот заяц в беспамятство впал, а когда в мешке отсиделся, в себя пришел, а я… его сам же и на волю выпустил. Своими руками!