В лесах Прионежья

ИНСТИНКТ

Держал я на своем подворье пару гусей: Дашку да Юшку. Разудалые были. Здорово гоготали, а на еду были разборчивы. Ели с большим раздумьем — не всякое блюдо. Требовательные гуси. Дай им мякишек, да чтоб с чистой водицей, а где ж его взять, этот мякишек, когда в тую пору я сам получал триста граммов из ржанины-непропека? Кое-как содержал, а они-то уж меня… Так отблагодарили, что за всю тую зиму ни единого яйца Дашка не сдала в хозяйскую кладовую. Взаймы берет, а отдачи не дает.

Как-то я достал льняного семени, вымочил его, выпарил в луженом чугуне и для охлаждения в сенник снес. Моя Авдюшка лепешки собиралась печь. Потом растопил печурку в зимовнике, сижу, жду Авдотью. Она пришла и ну по ногам ладошками хлестать да гоготать — тоже гусыня…

— Что стряслось? — спрашиваю я ее.

А она смеется, да и все тут, а как отсмешилась, промолвила:

— Все твои льносеменные лепешки Юшка склевал, да как, взаходясь, даже Дашку к сковородкам не допустил.

Вот, думаю, дура баба, нашла время смеху. Юшка околеть с обжорства может. Выбегаю я второпях на поветь, вижу гуся — тяжело гогает, крылья пялит да на брюшине ворочается. Жалко мне его стало. Поднял на руки, помял животик, а отходить так и не мог. Помер Юшка, а Дашка в плач пустилась — гогочет печально и слезу пускает.

Подошла весна. Выпустил я тую гусыню на разгул, а сам поглядываю — куда шельма пойдет? Вижу — ушла Дашка к реке, там постояла на одной ноге, по-вдовьи погоготала да в разлив пошла. Река наша в тую пору была вольная, спесивая, все луга обмочила, все броды перекрыла. Чую я гусиный полет. Косяками летели гуси в родные места. Кричали нежно, аж истома брала. Моя Дашка слышала те крики, ответствовала и как будто веселей стала. Вечерком завсегда домой приходила, а ночь с грехом пополам коротала. Утрами сама к реке уходила и там скулила и скулила — кавалерчиков приманивала.

Таким манером прошла неделя. Солнце выше на припечинку вышло. Гоготаннее стали гусиные крики. Взмах крыльев ретивее. Охота разрешена, и почался в разливе ружейный стукоток, да такой, что моя Дашка хоть не из трусливых, а с перепугу часто домой убегала, но гулять туда все равно ходила. Однажды она явилась от реки с таким гоготом, что спасу нет. Гляжу на нее. Дашка вся сияет, а следом за ней чужой гусь ковыляет, правое крылышко по земле волочит. Я на гуся кышкаю хворостиной:

— Куда, непутевый? Это тебе не твой двор, а чужое подворье…

Вижу, гусь за мою Дашку прячется, что-то ей гогочет, будто защиты просит. Даша шею вытянула, клюв навострила и на меня подалась — вся в гневе, глаза сверкают, что бусинки у девушки на грудке.

— Не смей! — кричу я ей. — Чего на хозяина лаешься?

А она хвать меня за штанину — треск пошел, прямо по шву штаны лопнули, а Даша гогочет, шипит и меня от гусака подальше оттаскивает.

«Тоже себе кавалерчика привела, — думаю я, — заступница! Наверное, с чужого двора ускользнул. Напой его, накорми, а хозяин найдется, тебе же холку начешет да, пожалуй, еще и вором обзовет».

Подумал так я и вижу — моя Даша клювом у гусака крылышко складывает, с перышек кровь счищает, — значит, приголубила. Гусак к ней на шею клюв положил, рот от удовольствия раскрывает. Но скажу прямо. Удовольствия у него не было. Я понял, что какой-то бездельник из охотников картечиной ему крыло перешиб, из раны кровь сочилась. Тую рану я бинтом перевязал — ничего, гусак дался, а Даша? Когда я перевязывал у гусака рану, она так умильно стояла около меня и так ласково шипела, будто меня благодарила.

Наутро гусак вместе с гусыней вышел из стойла, на поево, что Авдюшка сготовила, напустился — досыта поел, клюв обчистил, меня увидел — поклонился, гочкнул, будто ведро воды в лужу выплеснул.

— Преблагодарен, — ответил я ему и снова рану перевязал.

Ничего. Гусак терпел, а гусыня стонала, будто ее перевязывали. В полдник гулять отпустил, поглядел. Гусак увидал своих сородичей, что косяками над ним пролетали, истошно кричал им, звал на помогу, да те пролетали, а моя Дашка? Прямо-таки голубка по нем беспокоилась. Как почнет гусак крыльями хлопать, Даша тут как тут, спрашивает:

— Что, милашка, надо — спомогу!

Но на одном крыле гусак подняться не мог, так ввечеру снова на ночлег в мое подворье пришвартовался. Даша рада, да и я тоже. В зиму думал пустить — гусей разводить.

Так Дашка и гусак живут вместе месяц, другой, третий. Бабье лето настало. У гусака, которого я тоже Юшкой окрестил, рана заросла, крылышко исправилось. Бывало, выйдет утром из сарая, загогочет, поева напьется и крылышками закачает-захлопает. Стал подлеты делать. Один раз прямо на крышу сараюшки взлетел и мою Дашку туда же кличет. Но где ей… дамочке?

Потом подошла осень. Стаи птиц на юг потянулись. Первый косяк гусей пролетел — у нас в разливе кормились. Увидел Юшка сородичей — затосковал. С Дашкой погрубел — бить стал. Но и на этом ему спасибо. Даша за лето мне яиц на развод наносила. Десятка три иль четыре, а то и больше.

И вот однажды Юшка не вернулся. Долго я его искал. Все заполье обшарил. Найти не смог. Утром с Дашкой все пойменные места облазили. Дашка гоготала — звала кавалерчика. Но нет… Смылся наш Юшка.

Ждал я его день, два, неделю, а потом жданки все вышли, и я успокоился. В воскресный день с Авдотьей вышли в реке белье полоскать, Даша тоже с нами. Гуси все еще тянулись клиньями к югу. Даша видела, гоготала, к себе приглашала, прихорашивалась, перышки чистила — тоже опрятнейшая дама и тому прочее.

Когда моя Дуня закончила вахту с бельем, голову к небу подняла, а там стая гусей летела, и один гусь из той стаи вылетел наперед и к моему дому полетел. Круг над домом сделал, сел у изгороди, прогоготал, кого-то покликал. Потом снова поднялся и к пойменным местам прилетел, а когда увидел Дашу, гочкнул, словно захлебнулся, и так радостно вниз пошел, над Дашенькой моей пролетел, чуть крылышками ее не задел. Даша ножками засеменила, заговорила напевно, разудало. Гусак второй раз пролетел и низко-низко над Дашей. Шею к земле протянул, клювом покачал — видно, целоваться лез, но потом сделал взмах крыльями, простился и в вышину за косяком подался.

А Даша? Бедная дамочка опять вдовой осталась. Она узнала Юшку по крику. Сначала порадовалась, а как тот в вышину взял — в обморок упала — это у дамочек бывает. Я на руки ее взял, водицей спрыснул. Даша глаза открыла и что-то с раздражением сказала, вроде как бы такое:

— Инстинкт.

Оно конечно, кто где родился, в чьей семье крестился, где грамоте научился, того завсегда туда тянет.