В одном отделении

22

Какое-то не вполне осознанное чувство тревоги заставило Ковалева проснуться и сесть. Он с изумлением увидел себя на смятом пикейном одеяле, посмотрел на свою босую ногу, потом на обутую и, плохо понимая со сна, что произошло, машинально надел сапог.

Уже светало, но в комнате с задернутыми шторами был полумрак. В углу на столике горела маленькая лампочка-грибок и своим слабым светом освещала Надежду Григорьевну. Она сидела на стуле, облокотясь руками на стол и склонив голову. Казалось, она просто на минуту заглянула сюда, присела и задумалась.

Ковалев мгновенно пришел в себя. «Как тихо, — испуганно подумал он. — Сколько же я спал? — Он взглянул на часы. Завод кончился. Часы стояли. — Как же это у меня так вышло? — ужаснулся он. — Ей даже негде было прилечь! Сидя заснула…»

Неслышно встав, он стянул с кровати смятое испачканное одеяло, спрятал его в столовой. Потом быстро поправил постель, взбил подушки и подошел к Надежде Григорьевне. В ее позе, в этой поникшей голове, опущенной на руки, было что-то жалкое, беспомощное, какая-то обида и усталость. Он виновато смотрел на жену и, когда легонько, боясь разбудить, стал расстегивать бусы, не удержался и тихонько поцеловал в шею. Даже не скрипнув сапогами, он присел перед ней на корточки, снял с нее туфли. Она не проснулась, только пошевелила пальцами затекших ног, и сквозь прозрачную паутинку чулок он увидел у нее на подъеме красные рубчики. Вся его вина за испорченный день рождения предстала перед ним во всей своей жестокости.

«За что же я ее так!.. Как мог? Ведь должен был… Я хотел. Ведь я собирался туда, к ним… Она так любит этот день. Как же я мог заснуть?..»

Он встал, погасил лампу и осторожно поднял Надежду Григорьевну на руки.

— Обидел я тебя, девочка. Знаю…

Он мягко опустил ее на кровать и тихо укрыл. Она почувствовала облегчение, глубоко вздохнула, сладко чмокнула губами и перевернулась на другой бок, подложив под щеку ладошку.

Ковалев тихо пошел к окну закрыть плотнее шторы и вздрогнул: упала со стола и впилась пером в пол ручка. Он замер, испуганно оглянулся на жену, поднял ручку, подошел к столу, наклонился и увидел письмо.

Письмо было длинное, на нескольких листах. Дальше он не читал.

— Та-ак! — сказал он громко и выпрямился. — Значит, я — крест! Та-ак!

Ковалев завел свои часы, постоял, потом подошел к жене, долго, внимательно смотрел на нее, на ее гладкую полную шею, на ее загорелые округлые плечи. В ее красивой, крепкой полноте было что-то самодовольное, требовательное, неприятное.

— Вот как оно бывает… Что ж, ладно.

Ковалев вышел в переднюю, снял с вешалки плащ, кепку. В столовой обул новые хромовые сапоги, завернул в газету сапоги дворника и вышел из квартиры. На улице закурил и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь.

23

Было холодное хмурое утро. Унылая серая пелена затянула небо, и оно походило на ровный сухой асфальт. Нигде не виднелось никакого просвета. Здания казались блеклыми, и вся жизнь тоже казалась серой, холодной, как небо.

Зажав сверток под мышкой, Ковалев шагал из одной улицы в другую. Он уходил все дальше от дома, шел, недобро поглядывая по сторонам, пока ему не стало жарко. Он вышел к скверу с большим фонтаном, сел на скамейку и расстегнул воротник кителя.

«Ничего, — убеждал он себя. — Мы двужильные. Переживем и это. Авось в петлю не полезем». Он передохнул, вспомнил вдруг тещу, важную провинциальную учительницу, и стукнул себя кулаком по колену: «Барыня… Чуть что — «мы, педагоги». Два деятеля просвещения… Перед ней, видите ли, меня защищала. Ишь благодетельница! А мне плевать! Я, может, тоже занимаюсь педагогикой, да еще посерьезней вашей! Я не одну сотню людей к правильной жизни вернул. Или это, по-вашему, легче преподавания какой-нибудь ботаники?!»

Из боковой аллеи, похрустывая желтыми опавшими листьями, неторопливо вышел молоденький милиционер. Яркий солнечный лучик, словно специально прорвав серую пелену, сверкнул на кокарде, осветил свежее мальчишеское лицо, заиграл на пуговицах, пряжках портупеи. Милиционер посмотрел на Ковалева, заметил под распахнутым плащом синий китель, заулыбался и козырнул приветливо, как хорошему знакомому. Трудно было не улыбнуться в ответ. «Как в театре, — подумал Ковалев. — Должно быть, новенький. И, наверно, влюбленный. — И вдруг стало больно. — У этого все еще впереди. А я уже старый гриб. Старый… Сверстники мои детей женят. Снова не начнешь. Значит, один. Работа, только работа…»

Милиционер исчез. Откуда-то сбоку еще слышалось похрустывание да осталось ощущение щемящей грусти. Вспомнилось, что сегодня ему незачем идти в отделение, если бы не обещал Тамаре, у него отгул. Все наверняка даже удивятся, когда он придет.

«Очень хорошо. По крайней мере, если пристанут, скажу, что только ради нее. А там… Ну да дело найдется. До вечера прокручусь. А вечером в крайнем случае переночую у Хабибулина».

Ковалев шел неторопливо. Погода разгуливалась. Расплывались остатки туч и бежали с неба. Кончился тот тихий час, когда одни только пробуждались, другие пили чай, но город казался пустым. Автобусы, поблескивая стеклами, неслись наперегонки с троллейбусами, их обгоняли грузовики, легковые плотными толпами замирали у перекрестков, пропускали своих собратьев, дружно срывались с места и мчались дальше. А над всем этим вставало солнце, разгоралось, подымалось все выше, золотило крыши домов, заглядывало в окна, сверкало на стеклах и заливало город теплом и светом. Все больше и больше прохожих встречалось на улицах.

«Да, так вот и в жизни, — думал Ковалев. — Еще недавно холод и тучи и никого кругом, и вдруг тебя уже подталкивают прохожие, и в небе солнышко, да такое теплое, и совсем другим уже кажется мир».

Майор думал, что он уже поборол свое горе, отрезал напрочь больное место и жизнь пойдет на поправку. Все станет легко и просто, как легко ему дышится сейчас, в это хорошее утро.

Выходя от Хабибулина, которому он занес сапоги, Ковалев увидел впереди себя поклонника Степановой. Тот направлялся в отделение.

«Так. Значит, ко мне? Поговорим, поговорим, Виктор Аркадьевич!» — мысленно обрадовался Ковалев. Он улыбнулся, потер шершавый подбородок и, испытывая какой-то новый, особый, волнующий вкус к жизни, какой-то новый подъем, повернул обратно. «Поговорим, поговорим», — и засмеялся.

Ковалев шумно вошел в парикмахерскую.

«Что ж, что старый гриб, — пока брила знакомая парикмахерша, думал Ковалев. — И старые грибы нужны. От них дух в супе крепче».

Он посмотрел в зеркало и увидел там Ковалева, но другого, совсем не веселого.

— Освежить? — спросила парикмахерша обычно экономного майора.

— Освежай! — громче, чем нужно, засмеялся Ковалев. — Только быстро, — и зажмурился перед пульверизатором. А когда вытер лицо салфеткой и открыл глаза, из зеркала на него опять посмотрел другой Ковалев — насмешливо и с сомнением, как будто хотел спросить: «Храбришься?»