В одном отделении

34

Романов был помощником прокурора по надзору за милицией. Но прокурор уже больше месяца болел, и Романов его замещал. Ошибки работников милиции никогда не удивляли и не раздражали Романова. Они казались ему естественными и неизбежными. Он снисходительно учил работников отделений уму-разуму, вскрывал ошибки и разъяснял. При этом лицо помощника прокурора по надзору за милицией ясно показывала, что только он один постиг тот истинный, высший смысл законов, до которого не доросли те, за кем он поставлен надзирать. Единственным человеком в отделении, способным более или менее подниматься на какую-то высоту юриспруденции, Романов считал Яхонтова и любил с ним порассуждать, поспорить о разных казусах. Увлеченный спором с Яхонтовым, он часто переходил с ним на «ты», стукал себя по коленке, подскакивал и, доказав свое, весело потирал руки. Работники отделения считали Романова не ахти каким умным человеком, но зато справедливым и, главное, хорошо знающим свое дело. С ним сработались, уважали его как знатока законов, поражались его памяти. Романов без затруднения цитировал любую статью со всеми дополнениями и изменениями, которых в нашем уголовном кодексе превеликое множество. Многие верили в его непогрешимость, но сам он верил в нее больше всех. И вдруг он, Романов, ошибся! Да и дело-то совсем не принадлежало к казусам. И как ошибся!..

Слушая допрос Маркина, он непрерывно курил, прикуривая одну папиросу от другой. Легко сказать — отменить собственную санкцию! А межведомственное совещание? Узнает весь район! Как же теперь он сможет осуществлять надзорность после такого неслыханного скандала?

У сидевших в тесной комнате от табачного дыма начинало першить в горле. Скорняков первый не выдержал: сдавленно чихнул и закашлялся. Романов извинился, бросил папироску в урну, но тут же забылся и машинально закурил новую.

— Послушайте, если вам не жаль себя, то пожалейте нас и потолок, — мягко сказал ему Бокалов. — Нас здесь пятеро, мы отцы семейства. Пощадите!

— Да-да, — согласился Романов. — Простите. — Он заложил руки за спину и, морща загорелую лысину, заходил взад-вперед по комнате.

Бокалов переглянулся с Денисенко и Скорняковым.

Все невольно заулыбались, и, когда Романов снова закурил, никто уже ничего не сказал.

«Нет, это черт знает что!.. Заставлять столько напрасно пережить мальчишку и его родителей! Обрадовался, не дослушал, помчался! Мало того, что сам ошибся, еще и меня ввел в заблуждение. Не мог же я, в самом деле, предвидеть звонка! С поличным!» — негодовал Романов.

35

Очередная «симфония» у Яхонтова была в разгаре. Допрашивал он, как обычно, один. Раскачиваясь в мягком кресле с львиными мордами, Яхонтов допрашивал незнакомую Романову женщину в платочке. Она сидела, наклонив голову, и прижимала к себе грудного ребенка, завернутого в синее одеяльце. Яхонтов был так увлечен, что не слышал, как раскрылась дверь. Он изогнул дугой свою светлую бровь, искоса с удовольствием взглянул на женщину.

— Ну?

Она подняла голову, и Романов увидел ее некрасивое после родов лицо с крупными веснушками на лбу. Это было лицо крестьянки, недавно переехавшей в город и еще не привыкшей к новой жизни. Она прижала ребенка еще крепче к себе и ничего не сказала.

— Что молчишь? — наблюдая за ней, спросил Яхонтов. — Значит, не хочешь говорить, куда твой муженек спрятал краденые стельки? Ладно, что ж, сами найдем. Я ведь только твою честность проверить хотел. Муженек твой сидит, и тебя посадим, раз ты такая… раз ты сообщница. Думаешь, рука дрогнет? Мне вот только малютку твоего жалко. — Яхонтов привстал, перегнулся через стол, приподнял уголок одеяла, заглянул в лицо ребенку. — Агу! Какой славный… Мальчик?

— Мальчик, — сдавленно ответила она и со страхом отстранила ребенка от следователя. — Не крал он… Не крал… И ничего мы не прятали…

— Так-так, — Яхонтов ухмыльнулся. — Так-таки и не прятали? Я ведь только проверяю тебя. Муж-то сознался.

— Нет, нет, гражданин следователь, не может быть. Верьте моему слову, не брал он… Он не возьмет, я его хорошо знаю, да-да… — горячо, порывисто заговорила она, и Романов увидел, как по ее некрасивому лицу потекли слезы. Придерживая ребенка, она прижала концы платка к глазам. Романов не выдержал, вошел, громко закрыл за собой дверь. Яхонтов обернулся, увидел его, заулыбался, но женщина всхлипнула, и он быстро повернулся к ней.

— Ну ладно. Нечего мне здесь… — он поморщился. Допрос получался долгий и, как он увидел, бесперспективный. А ему уже хотелось услышать от Романова новости. — Поди посиди пока в коридоре, подумай…

Женщина встала, хотела что-то спросить или сказать, но Яхонтов махнул на нее рукой, и она покорно вышла.

— Ну? — не выдержал Яхонтов и улыбнулся. — Какое решение вынесли о Ковалеве представители высших сфер?

— Ее муж, — кивнул Романов в сторону вышедшей, — действительно украл стельки?

— Вряд ли, — удивился вопросу Яхонтов. — Но есть подозрение. А там кто их знает… Все у них там на фабрике воры. Если верить ее слезам — не крал. Так что они там решили?

— Так какого же ты черта над ней издеваешься? — заорал Романов. — Кто тебе дал право так допрашивать? Как ты можешь? Она же кормящая мать! А если у нее пропадет молоко? Ты будешь кормить? — Романов забегал по комнате, остановился, посмотрел на Яхонтова, отвернулся. — Вы больше не будете следователем. Вам нельзя доверять людей. К вам больше нет доверия! И я жалею только, что я так редко присутствовал на ваших допросах. Жалею!

Яхонтов сначала опешил, потом оскорбился.

— Ну знаете… Вы, товарищ Романов, сегодня что-то громко надзираете за нами, — вставая, сказал он с достоинством. Он подумал, сел, попробовал все свести к шутке: — Неужели на вас так сильно подействовал совет наших сыскных богов? Они что, решили произвести Ковалева в святые, а меня предать анафеме?

— Они нашли, что вы человек недобросовестный, если не хуже…

— Вот как?.. — удивился Яхонтов и опять улыбнулся. — И вы, как прокурор, с ними согласны?

Романов обернулся и увидел улыбку, более чем странную в положении Яхонтова.

— Я, товарищ Яхонтов, не прокурор, а помощник прокурора по надзору за милицией, — наставительно сказал он и помолчал. — Вы заключили под стражу Маркина, который не только не крал сам, но препятствовал краже всеми доступными ему средствами. Кроме того, вы, скрыв весьма существенные обстоятельства дела, ввели в заблуждение меня. Я буду обязан доложить о своей ошибке прокурору. А вам советую пройти в соседнюю комнату и дать Кудинову объяснение. — Романов отвернулся и стал смотреть в окно.

— Я?.. Что-то скрыл? От вас?..

Это было слишком. Даже Романов забыл о спокойствии, с которым он должен надзирать и указывать.

— Да, вы скрыли звонок!..

— Какой звонок?

— Маркина! Вы что, не знаете? Кто сообщил о готовящейся краже?..

— Вот это Скорняков! — сообразив, изумился Яхонтов. — Вот это ход! Так-так… Значит, они поработали с Маркиным, он дал нужные им показания. Вот это ход! Вы теперь, конечно, по мягкости своей отмените санкцию, а я окажусь виноватым? Я же «ввел вас в заблуждение». Эт-то ход конем!..

Яхонтов несколько минут молчал, потом тихо спросил:

— Товарищ Романов, положа руку на сердце, скажите: вы очень верите в то, что показания Маркина не инспирированы?

— То есть?..

— То есть вы очень верите, что не могло произойти следующее: Маркин и Бельский вместе совершили кражу. Их арестовали. В исходе этого дела заинтересованы некие лица. Возможно? По-моему, даже больше чем возможно. Эти некие заинтересованные лица имеют возможность повидать Маркина и Бельского. Более того, они делают все возможное, благо они обладают властью, и оба преступника, вопреки моим усилиям, остаются у нас в КПЗ и не едут в тюрьму, куда, кроме следователей, никого не пускают. Это вся дежурная часть подтвердит. Затем некое лицо проникает в камеру и говорит преступникам следующее: «Вас подозревают в групповой краже. За это дают много. За одиночную меньше. Зачем вам садиться обоим и получить большой срок? Не лучше ли, чтоб одного оправдали, а другому дали условно? Как это сделать? А вот как: Бельский лез по глупости, первый раз, несовершеннолетний. Ему дают условно. Маркин после «чаепития» с Ковалевым перековался и не пускал, мешал «всеми доступными средствами». Поняли?.. И не бойтесь, правды все равно никто не узнает, в душу-то не залезешь. А опровергнуть нельзя. Разве мы не знаем таких случаев?.. Они и мне пробовали говорить, но я и слушать не стал — механика известная!..

Романов слушал.

— Конечно, если не окажется улик, Маркина надо выпустить. Но очень уж верить в его показания по меньшей мере странно. Каждый преступник любой ценой старается себя обелить.

Папироса в руке Романова погасла. Он слушал.

— Я не понимаю людей, у которых обморок оттого, что Маркин посидел в милиции три дня… Ах-ах, мало оснований! А, собственно, отчего ахать? Кто такой Маркин? Это человек, который виртуозно подделывает ключи. Он уже пробовал забираться в чужую квартиру. И если только он не крал, то в силу категорического императива: нельзя — поймают, посадят. А в другом, более безопасном случае украдет. И вот мы сейчас ахаем, расшаркиваемся перед ним: извините, улик против вас так мало, а мы вас продержали три дня. Такой либерализм он оценит по-своему: ага, рассудит он, раз в отделении милиции есть такие добренькие дяденьки, как Ковалев, а в прокуратуре, как дяденька Романов, значит, и бояться особенно нечего. Просто красть надо умнее, квалифицированнее, чище, тогда даже и на три дня сажать не будут. Человек он умный, изобретательный, изучит криминалистику, полистает кодекс и начнет лепить нам такие кражи, что мы только руками разведем. Будем знать, что это он, а ничего не сделаем: без доказательств не возьмешь, а с уликами нам он не дастся. Вот и сейчас висят две аналогичные кражи. Кто поручится, что не его рук дело? Знаете, с ворьем другой раз, ей-богу, и ошибиться не грех. Ведь грустно и смешно. Почти на сороковом году революции никак не покончим с преступностью! А ведь это только мы виноваты. Миндальничаем, либеральничаем. И с кем? Вон в Финляндии отрубали за воровство руки — и ни одного карманника не было. Без замков люди жили. А мы до сих пор пудовые замки к сараям привешиваем, к каждой паршивой скамейке в сквере сторожей ставим. Посчитай-ка, во сколько обходятся нашему социалистическому строительству все эти замки, побитые хулиганами фонари и стекла, изуродованные урны, памятники, насаждения, разные вахтеры, сторожа, собаки, ночная охрана, заборы — миллиарды выйдут… Да если бы вовремя расправились с преступниками, у нас бы облик земли другой был, мы бы на две пятилетки вперед ушли! А мы: «Ах! Маркин просидел три дня». Ну, просидел — и выпустим. Ничего страшного. Ахаем не там, где следует. Знаете, альтруизм — вещь, конечно, приятная и ублажает душу, но в нашем деле совершенно недопустим, совершенно недопустим, товарищ Романов. Я не себя оправдываю. Я слишком прав для этого. Просто в нашем деле доброта — хуже воровства. И когда Ковалев с трибуны начинает слезы лить: ах, они бедненькие, — я ненавижу его за это. Я ведь знаю этих бедненьких… Дай им волю, они резать людей начнут.

Романов слушал его с изумлением. Так горячо Яхонтов не говорил никогда. Временами ему казалось, что Яхонтов прав, даже очень прав, но согласиться с ним он уже не мог, не мог потому, что Яхонтов был… Яхонтов. Все возмущалось внутри.

У Романова разболелась голова. Ему надо было по-быть одному. Он на минуту закрыл глаза, потер лоб.

— Знаете, не время сейчас все это обсуждать.

— Что ж, вы правы. Говорить так у нас теперь стало не принято, — покачал Яхонтов головой и грустно улыбнулся. — Не положено. Даже с убийцами мы обязаны теперь играть в демократию.

— Знаете… Ладно. Идите. Там Кудинов и эти… Ждут вас. И мне тоже потом напишите объяснение.

Яхонтов вздохнул и вышел. Навстречу ему поднялась забытая им в коридоре женщина с ребенком. Следователь взглянул на нее, нахмурился, потом вспомнил:

— А… Все в порядке. Муж дома. Иди. Да хорошенько за ним поглядывай. — Он прошел к Кудинову.

Там все стояли и ждали его.

— Садитесь, — пригласил Кудинов.

Яхонтов сел.

Кудинов очень устал.

Может, именно поэтому он не испытывал никакого волнения. Он просто молчал и думал, смотрел на «мастера симфоний», смотрел серьезно и сосредоточенно.

— Что ж, — не выдержал и усмехнулся Яхонтов. — Начинай, допрашивай…

Глаза их встретились.

— Допрашивать вас я не буду и не имею права. Я по делу Маркина могу только просить вашего объяснения. По поручению партийного бюро я могу вас только спрашивать. Вы согласны дать объяснения и ответить своим товарищам по партийной организации?

— Я всегда готов отвечать на вопросы как гражданин и как коммунист.

— Вот и хорошо. Я так и думал. На собрании вы говорили о своем непосредственном участии в аресте Маркина и Бельского в чужой квартире. Что они делали, когда вы вошли?

— Крали, — слабо улыбнулся Яхонтов. Вопрос показался ему глупым.

— Какие предметы?

— Дамские туфли.

— Почему вы думаете, что они эти туфли крали? Они что, держали их в руках, прятали себе за пазуху или в карманы?

— Держали в руках.

— Вы хорошо помните, какие это были туфли?

«Решил на деталях путать? Странно… — подумал Яхонтов. — Зачем?.. Что ему даст, если я и ошибусь? Как хорошо, что я подробно расспросил бабку!»

— Дамские, черные, лакированные, на высоких каблуках, тридцать шестой размер. Очень хорошо помню.

— Вы потом не откажетесь?

— Здесь столько свидетелей, — окидывая глазами Бокалова, Скорнякова, Курченко и других, попробовал пошутить Яхонтов.

Однако шутку его не приняли.

Никто не улыбнулся, и разрядки не произошло. Все глядели на него и молчали.

«Ну Скорняков… я ему опасен. А Бокалов? Кудинов? Эти? Им-то до Маркина что? Или у Скорнякова есть рука, а я не знаю?»

— И что же? Пару этих туфель держали одновременно и Маркин и Бельский?

«И этот… перед ними выслуживается, — вскинул он глаза на Кудинова. — Да, видно, у него рука, и я буду бит!» Яхонтов, с трудом сосредоточиваясь на вопросе, ответил:

— Бельский держал в руках одну туфлю, а Маркин, кажется, вторую. — Яхонтов заколебался и подумал: «А может, я не уловил в этой истории какой-то важной пружины?»

— Это вам кажется или вы точно помните? — деловито спросил Кудинов.

— Какое значение имеют туфли? — Яхонтов возмутился. — Ты по существу дела спрашивай!

— Так-так… Значит, вы не решаетесь ответить на этот вопрос? Вы точно помните?

Яхонтова выводило из равновесия это деловитое спокойствие Кудинова, словно этот мальчишка заранее знал нечто такое, что неизбежно погубит его, многоопытного следователя.

— А вот хозяйка квартиры показывает, — Кудинов придвинул листы, как бы приглашая Яхонтова удостовериться, — что правую туфлю, когда она в субботу пришла домой, она обнаружила на своем месте. Вы ее туда не клали? Может быть, Сафронов? Милиционер? Понятые? Нет? Не припоминаете? Но ведь, кроме вас троих и Маркина с Бельским, до ее прихода в квартире никого не было.

— Простите, я ошибся. Теперь я определенно вспоминаю, что Бельский стоял у окна и держал в правой опущенной руке туфлю.

— Так-так. Что же, он стоял и смотрел, как вы входите?

«Мое «так-так» повторяет! А я еще его учил. Рад, скотина, дорвался!»

Яхонтов с горечью глянул на Кудинова:

— Да, стоял и смотрел! И не танцевал от радости!

— А Маркин в этот момент тоже стоял, смотрел, как вы входите? Или, быть может, он сидел или даже лежал?

— Лежал.

— На полу?

— На полу.

— Вы не волнуйтесь. Я просто спрашиваю. Что же Маркин делал на полу?

— Не знаю.

— Но вы совсем недавно утверждали, что Маркин в момент вашего появления крал туфлю, которая лежала в шкафу. Непонятно, зачем, если он действительно это делал, он лег на пол. Может быть, он их не крал и вы тогда ошиблись?

«Э-э!.. Да они обеляют не себя, а Маркина! — понял Яхонтов, и в голову ему пришла страшная догадка: — А вдруг связи у родителей Маркина и они ждут, когда я на нем сломаю зубы! Да, кажется, я попал в положение… Но ничего, еще посмотрим!..» Яхонтов задумался, старался вспомнить, где же он слышал эту проклятую фамилию «Маркин»: в министерстве? главном управлении? областном? Но где-то в этих кругах он ее слышал.

— Я жду ответа, Яхонтов.

— Я сам удивился, зачем он валяется на полу.

Все молчали.

Яхонтов чувствовал на себе пристальные взгляды семерых людей, которые сурово слушали этот своеобразный полудопрос. Кудинов сделал большую паузу, и он понял: сейчас последует главный вопрос, к которому его подводили.

— Каким же образом вы вообще попали в эту квартиру? Ведь дом сорок довольно далеко от отделения… это участок майора Ковалева. Однако вы не опоздали, попали туда как раз вовремя. Что, собственно, побудило вас отложить дела и заняться несвойственной вам работой? Вы ведь и Сафронова уговорили бросить свои дела, в которых он увяз по уши, и бежать туда.

Яхонтов почувствовал, как все замерли в напряжении. «Так вот мне какую пилюлю приготовили! — покачал он головой. — Вот куда хотят повернуть!» С укором посмотрел он на Кудинова.

— Напрасно вы стараетесь сделать из мухи слона…

— Отвечайте по существу!

— Так, Кудинов, с товарищами не разговаривают.

— Вы меня не учите! — неожиданно почти крикнул на него Кудинов. — Поучили. Хватит! И вы мне не товарищ. И никому здесь больше не товарищ. И запомните — завтра будет собрание. И мы будем докладывать. Чистосердечное признание может еще помочь вам понять вашу вину. Будьте хоть сейчас, перед собой порядочны.

— В чем же я не порядочен? Не зарывайтесь! Я, знаете ли, не преступник! Выход следователя на место происшествия преступлением никогда не был. Это наоборот — поощряется инструкциями.

— Откуда же вы узнали о предстоящей краже? Отвечайте на вопрос.

— Я — лично от Сафронова. А откуда узнал он, очевидно, лучше спросить у него.

Кудинов насмешливо посмотрел на него.

— Интересно. Как раз на последнем собрании Сафронова ругали за то, что он последним узнает о происшествиях на своей территории. Это было при вас. И вы поверили? Какая наивность! Может быть, вы все-таки сознаетесь? Вы знали о звонке Маркина! Мы ведь и Сафронова подробно расспросим. И вам не будет стыдно, если выяснится, что вы еще и лжец?

У Яхонтова на секунду рот приоткрылся от изумления. «Так и режет, стервец! Без ножа режет! Ребеночек, ничего себе!» Но он тут же закрыл его, твердо посмотрел в глаза Кудинову.

— Вы порете чушь. Больше вопросов нет? — Яхонтов быстро поднялся, пошел к двери, взялся за ручку.

— Минутку.

— Да, минутку, — загораживая выход, остановил его Курченко.

— Вы подпишите ваше объяснение. Закрепим на бумаге.

— Да, подпишите, — Курченко нагловато улыбнулся Яхонтову в самое лицо. — Закрепим.

Яхонтов обернулся, посмотрел на Кудинова, сел, взял ручку.

— Я вас знал другим, Кудинов. Умным и порядочным человеком. И мне больно за вас. Зарываетесь. Так свою работу в коллективе не начинают.

Кудинов выслушал, кивнул.

— Я учту. Вы пишите.