Верность сердцу и верность судьбе. Жизнь и время Ильи Эренбурга

К русскому переводу

Прошло более трех десятилетий со времени, когда в Москве 31 августа 1967 г. умер Илья Эренбург, и более десятилетия после распада Советского Союза, и уже давно пора напомнить соотечественникам писателя о его значении в жизни их страны. Русский писатель, советский патриот и еврей по национальности, Илья Эренбург был в течение полувека одной из самых загадочных фигур в культурной жизни советского государства. На его похоронах десятки тысяч людей наперекор властям запрудили улицы Москвы, отдавая дань уважения его гражданскому мужеству. Они помнили о его выдающемся вкладе в разгром нацистской Германии. Они, молодые и старые, понимали, что со смерти Сталина в марте 1953 года и до опубликования в ноябре 1962 г. повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» голос Эренбурга был, среди других известных, самым независимым в Советском Союзе, отдававшим всю свою энергию и репутацию делу борьбы за изменение культурной политики, за свободу творческого самовыражения.

В период хрущевской «оттепели» Эренбург оказался в центре споров и острых дискуссий. Это внимание — со стороны читателей, равно как и со стороны цензуры — воодушевляло Эренбурга. Оно помогало ему преодолевать груз лет и последствия болезни (раковая опухоль), укрепляя его физические и нравственные силы и практически выделяя его среди всех других знаменитых деятелей культуры его поколения.

Но после смерти Эренбурга его работу как писателя и общественного деятеля поспешили предать забвению. Главные его книги — мемуары «Люди, годы, жизнь» и первый и самый замечательный роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» многие годы не переиздавались; даже упоминание его мемуаров в жестко контролируемой советской печати было запрещено. А его исключительная роль как общественного деятеля, как человека, постоянно противостоящего и Хрущеву, и Брежневу, вскоре, с наступлением новой эры, заслонили молодые более бесстрашные писатели и защитники прав человека, которые добивались не только свободы творчества, но и государственных и политических реформ в целом.

Роль Эренбурга в подготовке почвы для движения за права человека остается неотмеченной и неоцененной. А между тем, настаивая на необходимости переиздать произведения таких, долгие годы запрещенных писателей, как Исаак Бабель, Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Эренбург подавал пример новому поколению борцов за свободу. Они быстро поняли, как важно иметь доступ к культурной истории своей страны и почему такое требование столь ненавистно официальной партийной верхушке. Служа связующим звеном между искусством и литературой Запада и советскими людьми, жаждущими приобщиться к европейской и американской культуре, Эренбург побуждал новое поколение читателей и любителей живописи выступать против изоляции, навязанной Кремлем. И наконец, Эренбург был связан с рядом значительных деятелей из первых «диссидентов»; и Александр Гинзбург и генерал Петр Григоренко обращались к нему за советом. Высоко чтимый писатель Варлам Шаламов, чьи рассказы о долгих годах в Гулаге вдохновили Александра Солженицына, с восхищением относился к Эренбургу, с которым познакомился в шестидесятых годах.

На Западе, особенно, роль Эренбурга в культурной жизни Советского Союза часто заслонялась вопросом о верности — или неверности — писателя своему еврейскому происхождению. «Еврейский вопрос» был источником жарких споров еще при жизни Эренбурга. В данной книге исследуется отношение Эренбурга к своему еврейству и его ответ антисемитизму как внутри родной страны, так и за ее пределами. Для русских, которым приходится сталкиваться с этой темной стороной своей культурной и политической истории, готовность Эренбурга всегда и везде обличать антисемитизм, оставаясь верным русской культуре, также послужит полезным уроком.

Да, что и говорить, в конце жизни Эренбург испытывал глухое отчаяние и горечь. Но горько ему было не из-за неудач и поздних сожалений. Он с горечью наблюдал успешные усилия Брежнева по сворачиванию очень многих хрущевских реформ, сознавая, что он, Эренбург, не доживет ни до политической свободы, ни до свободы культуры в своей стране.

Теперь, в демократической России, я могу предложить эту книгу вниманию русских читателей, которые, надеюсь, как никакие иные, ее оценят.