Верность сердцу и верность судьбе. Жизнь и время Ильи Эренбурга

К 1924 году — через три года после возвращения в Европу — Эренбург занял значительное место в советской литературе. Почти все им написанное либо выходило отдельными изданиями по обе стороны политического водораздела России, либо, опубликованное на Западе, открыто продавалось в Москве при полном невмешательстве правительства. Эти очерки, обзоры и романы, в особенности первый, «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников», вызывали яростные споры как среди эмигрантских кругов, так и в самой России, где ортодоксальные критики и правительственные цензоры не обходили вниманием ни одной из его книг.

В 1922 году в Берлине появился сборник «Неправдоподобные истории», два рассказа из которого — «Любопытное происшествие» и «Ускомчел» в советских изданиях неизменно изымались — несомненно, из-за иронического описания в них жизни при большевиках. Как упоминалось выше, в «Любопытном происшествии» изображен партийный руководитель, который, уже после революции, случайно очутился в тюрьме. Содержание рассказа «Ускомчел» не менее саркастично. Само его заглавие — аббревиатура, составленная из начальных слогов синтагмы «усовершенствованный коммунистический человек». Герой рассказа, кремлевский бюрократ Возов, который был «чистой крови коммунистом, так что каждый эсер его бы с удовольствием ухлопал»[149], любит составлять диаграммы и схемы, даже сочиняет в мечтах проекты о регулировании рождаемости. Затем Возов создает идеального коммуниста-агитатора, который подменяет самого Возова, полностью нарушает течение его жизни, так что сам Возов теряет рассудок и умирает. Рассказ кончается описанием похорон Возова, на которых чей-то звучащий из-за гроба голос провозглашает, что Возов — подлинный «Ускомчел».

Хотя в Советском Союзе «Ускомчел» не публиковался, рассказ этот был упомянут и одобрен не кем иным, как самим Иосифом Сталиным. Он тогда уже занял пост Генерального секретаря и искусно маневрировал против Троцкого и других вождей, добиваясь контроля над партией. В апреле 1924 г., через три месяца после смерти Ленина, Сталин прочитал в Свердловском университете лекцию «Об основах ленинизма». В ней он изложил свои взгляды на революционную тактику, реформизм, на фракции и единство внутри партии, тем самым заявляя свои притязания как законный наследник Ленина. Краткая последняя часть касалась двух особенностей ленинского стиля в работе, которые Сталин определил как «русский революционный размах» и «американская деловитость». Революционный размах, объяснял он, часто подвержен роковой болезни «революционного сочинительства» и «революционного планотворчества», которая имеет «своим источником веру в силу декрета, могущего все устроить и переделать.» И Сталин сослался на «Ускомчел»: «Один из русских писателей, И. Эренбург, изобразил в рассказе „Ускомчел“ (усовершествованный коммунистический человек) тип одержимого этой болезнью „большевика“, который задался целью набросать схему идеально-усовершенствованного человека и… „утоп“ в этой „работе“. В рассказе имеется большое преувеличение, — продолжал Сталин, — но что он верно схватывает болезнь, это несомненно.»[150]

В этом контексте Сталин нашел слова похвалы лишь еще для одного писателя — Бориса Пильняка, чей роман «Голый год» был тогда самой широко читаемой книгой о революции и гражданской войне. К концу двадцатых годов Пильняк, тем не менее, стал подвергаться резкой официальной критике и, несмотря на попытки напомнить о благожелательной сталинской оценке, исчез в разгар репрессий 1937 года.

Эренбург оказался удачливее. Пусть «Ускомчел» пришелся не по вкусу Гослиту (официальное учреждение цензуры), Сталину, не доверявшему коммунистам-идеалистам, Сталину, чьи планы вели к уничтожению ведущих кадров, в сарказмах Эренбурга, надо полагать, привиделось нечто привлекательное, нечто двусмысленное, что в какой-то момент окажется весьма кстати. А, может быть, ему просто понравилась мысль о коммунисте, который сам себя извел.

Две недели в Париже

Возвращение Ильи Эренбурга в Париж в 1921 году сильно отличалось от его эмиграции в 1908, когда он прибыл туда прямо из Москвы поездом. Опустошительная война, крах королевских династий в Берлине и Вене, победа большевиков в России необратимо изменили Европу. Теперь Эренбургу нужны были визы для себя и для жены. Получить визу для Ядвиги Соммер оказалось невозможным; она осталась в Советской России, вышла замуж и вскоре, в 1924 году, родила дочь, которая была единственным ее ребенком.

Предвидя осложнения, Эренбург в доказательство того, что он уже жил в Париже, захватил паспорт, выданный ему в 1917 году Временным правительством. Но на французского консула в Риге (первая остановка Эренбургов по выезде из Советской России) это никакого действия не возымело. Эренбург обратился за помощью к парижским друзьям и стал терпеливо ждать. В Риге, помимо хлопот о визах, он занимался также изданием новой книги стихов — «Раздумия», — и чтением лекций о художественных и литературных достижениях в Советской России. Наконец пришли французские визы. Однако немцы отказали в разрешении следовать через Германию; Эренбургу с женой пришлось ехать через Данциг в Копенгаген, оттуда в Лондон. 8 мая 1921 года они, наконец, прибыли в столицу Франции.

«Ротонда» сменила хозяина; место художников и литераторов заняли туристы. Аполлинер умер в 1918 г. от полученных на войне ран; Модильяни в 1920-м — от туберкулеза. «Париж — не тот, я не тот, и все не то, — посетует позднее Эренбург. — Но сидеть на террасе Rotonde все же приятно.»[151] Он разыскал своих друзей, облюбовавших на Монпарнасе новые кафе. Пикассо и Ривера обняли его. Им не терпелось услышать о Москве, о революции. Однако русские эмигранты отнеслись к нему подозрительно, даже враждебно. «Природа щедро одарила Эренбурга, — язвил писатель Виктор Шкловский. — У него есть паспорт.»[152] Эмигранты от Эренбурга отворачивались — «одни возмущенно, другие с опаской».

Если Эренбург не политический эмигрант, то кто же он? У французской полиции нашелся на это скорый ответ. Через две недели после прибытия в Париж Эренбурги в сопровождении полицейского агента были грубо выдворены в Бельгию. Причины высылки Эренбург так и не узнал. Один чиновник заявил ему: «Франция — самая свободная страна в мире. Если вас высылают, значит, на это имеются резоны…» Другой заявил его друзьям: «Эренбург занимался большевистской пропагандой.»[153] Эмигрантская пресса выразила удивление. Ежедневная газета «Общее дело» вынесла историю с изгнанием Эренбурга на первую полосу. «Высылка эта, очевидно, результат какого-то недоразумения, — комментировали издатели. — Эренбург, прежде всего, не политик, а декадентский поэт.»[154]

Трудно сказать, была ли депортация Эренбурга вызвана чем-либо более существенным, чем его советский паспорт. Возможно, кто-то из эмигрантов доложил в префектуру, что Эренбург с восхищением отзывается об искусстве и литературе, отнюдь не заглохших в России, и своими эстетическими восторгами исподволь внушает политические симпатии. Иван Бунин, который тогда находился в Париже, встретил Эренбурга вскоре после его приезда. Бунина его высказывания крайне возмутили: Эренбург, по всей видимости «приемлет большевиков» и «старается все время указывать то, что они делают хорошее, обходит молчанием вопиющее». Бунин считал, что дело нечисто: он хотел знать, каким образом Эренбург так просто выехал и откуда у него «так много денег». По мнению Бунина, было «все это очень странно»[155]. А по мнению писательницы Нины Берберовой, приехавшей в Берлин следующей весной, абсолютно всем было известно, что Алексей Толстой, который до революции дружил с Эренбургом и даже в 1918 г. писал с ним совместно пьесу, от него полностью отшатнулся[156]. Они действительно в 1921 году разошлись — Эренбург в своих мемуарах утверждает, что не помнит причины разрыва, — и помирились лишь несколько лет спустя.

Восемнадцати дней в Париже оказалось достаточно, чтобы зарядить Эренбурга и вдохновить на роман. Очутившись в Бельгии (куда им удалось проскочить без виз), Эренбурги поселились в приморском городке Ля Панн, где «кругом были только дюны и ветер». Там он написал «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников»[157]. Хотя поэзия и военные корреспонденции уже снискали Эренбургу известность, этот роман обеспечил ему особое место в советской литературе — возмутителя спокойствия, писателя дискуссионного и непредсказуемого.

«Хулио Хуренито» Эренбург «репетировал» еще в Киеве. Он любил сидеть с Надеждой Хазиной, Любовью Козинцевой и Ядвигой Соммер, потчуя их рассказами о похождениях своих парижских лет, и эти рассказы часто «облекал в стихотворную форму — такая импровизация длилась часами.»[158] Подумать только — ведь наперекор усилиям немцев, грабителей-коммунистов и мстящих им антисемитов, он был жив. Как того подростка, который когда-то спасся бегством в Париж, сознание, что он выжил, пьянило его. Написанный за двадцать восемь дней, роман «Хулио Хуренито» читается так, словно был продиктован на одном дыхании. «Мне казалось, — вспоминал Эренбург много лет спустя, — что я не вожу пером по листу бумаги, а иду в штыковую атаку.»[159] «Хулио Хуренито» ознаменовал духовное возрождение Эренбурга назло всем тем, кто травил его или предавал.

Мефистофель-пророк

Действие «Хулио Хуренито» начинается в Париже, где бедствующий поэт Илья Эренбург сидит «как всегда в кафе „Ротонда“ на бульваре Монпарнас перед чашкой давно выпитого кофе, тщетно ожидая, кто бы освободил [его — Дж. Р.], уплатив терпеливому официанту шесть су». Слегка посмеиваясь над самим собой, Эренбург иронизирует по поводу собственного образа жизни и привычек, а одной из центральных фигур разыгрывающейся в романе драмы является «Илья Эренбург, автор посредственных стихов, исписавшийся журналист, трус, отступник, мелкий ханжа…»[160]

Сидя в «Ротонде», Эренбург знакомится с таинственным господином, который быстро вовлекает его в свои планы относительно Европы. Господин этот — Хулио Хуренито, современный Мефистофель, мексиканец по происхождению (явная дань дружбе Эренбурга с Диего Риверой), и, как обнаруживает Эренбург, человек, у которого «не было ни религиозных канонов, ни этических заповедей.»[161] Приняв позу метафизического вдохновителя и поборника способностей человечества уничтожить себя, он выступает как «великий провокатор», рвущийся подорвать священные мифы Европы и ее самодовольные представления о религии и политике, любви и браке, искусстве, социализме и правилах ведения войны.

Эренбург становится первым учеником Хулио Хуренито, и вскоре к ним присоединяется воодушевленный идеями нового учителя табунок из представителей разных национальных типов: французский предприниматель, владелец похоронного бюро, которого волнует только удовлетворение своих чувственных желаний; американец м-р Куль, в чьей жизни властвуют часы, чековая книжка и Библия; русский интеллигент, погрязший в жалости к самому себе и беспрестанно рассказывающий историю своей незадачливой жизни; итальянец, в котором воплощена «хаотическая любовь к свободе» человечества, так и не научившийся трудиться; африканец, чья простая душа и наивная вера отличают его от европейцев, и Карл Шмидт — самый убедительный из всех портрет, — чей неистовый патриотизм вкупе с крайней преданностью социализму превращает его в пророческий прообраз национал-социалиста.

Хуренито отправляется со своими учениками в вольное путешествие по Европе, Африке и Советской России. В Риме они добиваются аудиенции у Папы, который оказывается дряхлым старичком, а в Ватикане торгуют освященными амулетами, продавая их солдатам-фронтовикам. В Гааге заседает комитет самовлюбленных знаменитых старцев, от которых Хуренито и его ученики узнают, что война не является «тем диким убийством, которым она [им — Дж. Р.] казалась, но чем-то весьма облагороженным 1713 параграфами правил о гуманных способах убоя людей.»[162] В Женеве они наблюдают интернациональное скопище социалистов, расположившихся в одном из отелей, который превратили в карикатурный вариант поля военных действий, где все корпуса, фойе и коридоры разделены рвами, насыпями и проволочными заграждениями. На вопрос, выступают ли они против войны, социалисты с обеих сторон заявили о том, что война — преступление, и тут же начали нападать друг на друга.

Хотя эти злые карикатуры и весь цинический тон романа весьма способствовали тому, что за Эренбургом утвердилась репутация человека, который ни во что не верит, «Хулио Хуренито» есть нечто большее, чем собрание экстравагантных пасквильных образов. Первая мировая война и разруха в результате русской революции толкали Эренбурга на невероятно мрачные фантазии; особенно это касается трех, как указывает своим ученикам Хуренито, специфических предметов — образа Карла Шмидта, природы советского коммунизма и судьбы евреев. Тут Эренбург исследует самые страшные преступления XX века, проявляя поразительное предвидение и психологическую проницательность.

Неприязнь Эренбурга к немецкому национальному характеру родилась задолго до того, как нацизм поднял голову. Еще ребенком, находясь с матерью в Германии и услышав от нее, что поезд прибудет по расписанию минута в минуту, он ей не поверил. В России железные дороги не отличались порядком; ни одному русскому и в голову не могло прийти, что поезд появится у платформы вовремя. И в тот день, в Германии, Эренбург с волнением смотрел на материнские часы, а когда поезд прибыл точно в указанное время, испугался и расплакался: в этой немецкой пунктуальности он почуял что-то зловещее[163].

Карл Шмидт воплощает худшие крайности немецкой страсти к порядку; его жизнь проходит по строгому расписанию: работа, занятия, прием пищи, сон и посещения проститутки — все детально расписано. В Первую мировую войну Шмидт — ревностный поборник колонизации России и включения Франции и Англии в Германскую империю ради «организации единого хозяйства Империи и к счастью всего человечества». Согласно своей философии, Шмидт готов даже оправдать «уничтожение тысячи младенцев для блага общества».

«Вы думаете, что мне, что всем нам, немцам, приятно убивать? — обращается он с риторическим вопросом к остальным ученикам Хуренито. — Уверяю вас, что пить пиво или этот коньяк, пойти на концерт <…> гораздо приятнее. Убивать это неприятная необходимость. Очень грязное занятие, без восторженных криков и без костров. Я не думаю, что хирург, залезая пальцами в живот, надутый газами и непереваренной пищей, испытывает наслаждение. Но выбора нет.

…Убить для блага человечества одного умалишенного или десять миллионов — различие лишь арифметическое. А убить необходимо, не то все будут продолжать глупую, бессмысленную жизнь. Вместо убитых вырастут другие. Детей я сам люблю не меньше вашего…»

Идеи Шмидта вызывают бурю негодования у Эренбурга, но Хуренито признает в немце достойного ученика. «Вашим надеждам суждено сбыться скорее, нежели вы думаете», — говорит он Шмидту. — «А вы, господа, смотрите, — обращается он к остальным, — вот один из тех, которым суждено надолго стать у руля человечества!»[164] Сказанное Хуренито вряд ли могло сбыться точнее.

История спародировала искусство: в 1943 году Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС и глава немецкой полиции, ничего не знавший о патологических планах Карла Шмидта, повторил их в своей речи об «Окончательном решении», адресованной немецкий офицерам в Познани: «Большинство из вас знает, что это такое, когда сотня трупов лежит рядом, когда их там пятьсот или там лежит тысяча. Выдержать это и в то же время — не говоря об исключениях из-за человеческой слабости — сохранить благопристойность, вот что сделало нас твердыми. Это — славная страница нашей истории, какая еще никогда не была в нее вписана и никогда не будет вписана.»[165]

Эренбург создал нациста в своем воображении задолго до того, как мир получил первое представление об Адольфе Гитлере. Но в 1921 году, когда писался «Хулио Хуренито», Эренбург уже понимал, что нацизм с его ужасами не будет изолированным явлением и что еще одна диктатура в Европе — на этот раз в- Советской России — дополнит правовую идеологию гитлеризма своей собственной.

Хуренито привозит своих учеников в Москву как раз в тот момент, когда власть в России берут большевики. Неразберихе, революционным митингам и бюрократам не видно конца, а защитников свободы в стране — единицы. Россия превратилась в «дикий корабль». Хуренито и его учеников арестовывают и отправляют в Бутырки — тюрьму, где Эренбург сидел подростком. Знакомство с бутырской камерой подтверждает, что русская революция будет опираться на принуждение точно так же, как опиралось на него самодержавие. Революция обещала свободу, но индивидуальная свобода оказывается «растлевающим призраком». В кульминационной главе Эренбург сопровождает Хуренито в Кремль, где Учитель берет интервью у безымянного вождя революции; им, безусловно, является Ленин. Партия, объясняет Ленин, должна была захватить власть: «Надо было взять и всю силу гнева, всю жажду новой жизни направить на одно — четкое ясное.» Что же до противников нового режима, то у Ленина нет к ним иных чувств, кроме безжалостного презрения и клятвы всех их уничтожить. Эти откровенные признания вызывают в памяти Эренбурга Карла Шмидта, который прошел путь от «генерала германской имперской армии до спартаковца в заплатанном пиджаке». В Москве Шмидт, поняв, что «коммунистический интернационал сможет вернее подчинить Европу единому плану, стал всесильным комиссаром.»[166] Этот прототип нациста чувствует себя дома среди большевиков, и это только подтверждает, что им отнюдь не чужды две страсти, обуревающие Шмидта: неистовый германский (в его случае) национализм и экстремистский социализм. При обеих этих идеологиях, ясно дает понять Эренбург, Шмидт свободен проявлять патологические стороны своей натуры.

В 1921 году Эренбург осознавал, что присутствует при рождении страшного нового мира, догадываясь, что излюбленными жертвами новой Европы будут евреи. Впервые он заговорил об антисемитизме в стихотворении «Еврейскому народу», написанном в 1911 году; четыре года спустя написано «Где-то в Польше» — стихотворение о погроме, грозящем смертью матери и ребенку, стихотворение, навеянное сообщениями об антисемитских актах на восточном фронте. «Наше племя / Очень дрессированное, — вздыхал Эренбург. — Мы видели девятьсот пленений»[167]. Однако ни одно из этих произведений не обнаруживает той провидческой тревоги за судьбу еврейского народа, которую Эренбург пронес через всю свою жизнь.

В романе «Хулио Хуренито» Учитель, к удивлению своих учеников, готовит приглашения на сеансы «уничтожения еврейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжире и во многих других местах». Хуренито предвидит, что евреев будут живыми закапывать в землю и применять другие методы «очистки от подозрительных элементов». На сеансы приглашаются «кардиналы, епископы, архимандриты, английские лорды, румынские бояре, русские либералы, французские журналисты, члены семьи Гогенцоллернов…» Вход бесплатный. Русский ученик Хуренито, Алексей Тишин протестует: не может быть, чтобы такие ужасы происходили! Но Хуренито уверяет его, что двадцатый век «окажется очень веселым и легкомысленным веком, без всяких моральных предрассудков». И, ссылаясь на историю, объясняет, что во все времена евреи были козлами отпущения: в Египте, в Испании, в Италии их обвиняли в засухе, голоде, эпидемиях и землетрясениях. А потому составленные им приглашения лишь заготовка для следующей неизбежной фазы насилия. «Разве евреи не такие же люди, как мы?» — в смущении спрашивает его Тишин. В ответ Учитель предлагает провести эксперимент — «детскую игру», которая наглядно продемонстрирует, что евреи не такие, как все другие люди. «Скажите, друзья мои, — обращается Хуренито к своим ученикам, — если бы вам предложили из всего человеческого языка оставить одно слово, а именно „да“ или „нет“, остальные упразднив, — какое бы вы предпочли?» Ученики по очереди дают свои ответы. Американец выбирает «да» как слово выражающее утверждение, тогда как «нет» безнравственно и преступно; француз предпочитает «да», потому что в нем заключается радость; русский предпочитает «да» как символ духовной веры; немец стоит за «да», ибо в нем — организующее начало, итальянец решает в пользу «да», так как «да» говорят «во всех приятных случаях жизни», а африканец выбирает «да», потому что этим словом отвечают боги, когда удовлетворяют его желания. Один только еврей, то есть персонаж по имени Илья Эренбург, оставляет «нет», и пока он аргументирует свой выбор, остальные ученики отсаживаются от него подальше. Проведенный Хуренито «эксперимент» доказал его правоту: там, где все нации согласны, евреи готовы протестовать. Они — «великое лекарство мира». Это — их роль в истории и причина всеобщей ненависти, которую им суждено терпеть.[168]

Эренбург всегда считал, что евреи отличаются от других людей. Через четыре года после написания «Хулио Хуренито», он, говоря о роли еврейских писателей в мировой литературе, сравнивал их с «ложкой дегтя, в бочке меда». Именно они вносят некую долю скептицизма, даже когда скептицизм «плохо вяжется с повседневными нуждами»[169]. Эренбург считал себя носителем этой традиции.

Первоначально «Хулио Хуренито» был издан в начале 1922 года в Берлине. Прошло больше года прежде, чем роман появился в советской печати. За это время в Россию просочились лишь отдельные экземпляры. Одну книгу получила давняя приятельница Эренбурга по Парижу Лиза Полонская, которая теперь жила в Петрограде. Она давала «Хулио Хуренито» читать друзьям, да и другие экземпляры распространялись в городе. «Появление „Хулио Хуренито“ памятно всем, — писал впоследствии романист Вениамин Каверин, — в две или три недели Эренбург стал известен»[170]. Даже газета «Правда» поместила заметку об удачном романе Эренбурга. Критик А. Воронский назвал книгу «превосходной», одной из тех русских книг из опубликованных за рубежом, «которые давно следовало бы переиздать нашему Госиздату».[171] Тем не менее ГПУ усердно конфисковывала все экземпляры этого эмигрантского издания, какие смогла осенью 1922 года в Петрограде обнаружить. Узнав об этом, Эренбург очень огорчился: «Я пишу только для России, — писал он критику П. С. Когану. — Эмиграции я чужд и враждебен.»[172]

Своими тревогами и досадой Эренбург поделился и с Е. Полонской: «То, что он [„Хулио Хуренито“ — Дж. Р.] „опасен“, — писал он ей в письме от 25-го ноября 1922 года, — я знал. Но это заметили как будто поздновато: ведь Госиздат купил у меня второе издание, оговорив, что снабдит оное предисловием, которое должны были писать или Бухарин (я хотел), или Покровский. М. б., теперь они передумают (точнее их). Напиши мне подробно все, что знаешь об изъятии этой книги.»[173] В конце концов Бухарин все-таки написал предисловие и уверил автора, что первое советское издание появится в начале 1923 года пятнадцатитысячным — очень большим по тем временам — тиражом. В двадцатых годах книга выходила в Советском Союзе еще дважды, оба раза с предисловием Н. И. Бухарина. Назвав произведение Эренбурга «увлекательнейшей сатирой», Бухарин далее писал, что Эренбургу удалось «показать ряд смешных и отвратительных сторон жизни при всех режимах.» При этом Бухарин особенно подчеркивал, что в романе прежде всего бичуются капитализм и война.[174]

«Хулио Хуренито» пользовался огромным успехом и навсегда остался любимым романом Эренбурга. «Это единственная моя книга „всурьез“, — писал он в 1922 году. — Кажется, ни критики, ни читатели, ни я сам, никто не может точно определить, где в ней кончается усмешка.»[175] К 1930 году «Хулио Хуренито» был переведен на французский, идиш, чешский, испанский и английский, не говоря уже о том, что в самой России книга была очень популярна, особенно среди молодых, идеалистически настроенных членов партии. Даже Ленину, как вспоминала Н. К. Крупская, «Хулио Хуренито» понравился, и он отозвался о романе Эренбурга с одобрением. «Это знаешь, Илья Лохматый (кличка Эренбурга), — торжествующе рассказывал он. — Хорошо у него вышло.»[176]

«Хулио Хуренито» вызвал и другие весьма основательные отзывы. Самый глубокий принадлежал писателю Евгению Замятину. В рецензии, опубликованной в 1923 году, Замятин с удовольствием отмечал иронию Эренбурга, называя ее «европейским оружием», которым редко пользуются русские писатели. Он аплодировал Эренбургу за то, что тот вел свои сатирические атаки не с какой-то одной особой идеологической позиции, а пускал стрелы по всем доступным мишеням. «Это — конечно еретик (и потому — революционер) — отмечал Замятин, что означало в его устах величайшую похвалу. — У настоящего еретика есть то же свойство, что у динамита: взрыв (творческий) идет по линии наибольшего сопротивления.»[177]

Не прошло и полвека, как «Хулио Хуренито» стал читаться как пророчество, подтверждая безысходный пессимизм его автора. Фигура Карла Шмидта, предчувствие того, что толпы европейцев будут наблюдать, как тысячами сжигают евреев, даже мимоходом брошенное замечание об оружии массового уничтожения, которое употребят против японцев, — все это облегчает нам восприятие мрачной картины европейской цивилизации, вышедшей из-под пера Эренбурга. Эренбург не только воочию видел и пережил первые всплески насилия двадцатого века, но он почувствовал, кто будут его главные герои и то направление, каким этот век пойдет.

Эренбург никогда не отрекался от «Хулио Хуренито», даже в конце сороковых годов, когда культурная политика Кремля дошла до дичайших крайностей. К тому времени роман стал уже библиографической редкостью; о его переиздании, само собой разумеется, не могло быть и речи. Но Эренбург по-прежнему относился к нему с нежностью. В 1947 году на официальной выставке в Союзе писателей, отмечавшей тридцатилетие советской-литературы, Эренбург обнаружил, что на стенде с его произведениями отсутствует «Хулио Хуренито». Илья Григорьевич пришел в ярость и немедленно демонстративно ушел[178]. В те годы такое публичное проявление негодования в сталинской России, даже в отношении незначительного действия со стороны цензуры, требовало подлинного мужества. Для Эренбурга, понимавшего, что режим предпочитает его романы тридцатых годов — такие, как «День второй» или «Не переводя дыхания», которые соответствовали сталинскому вкусу к «индустриальной» мыльной опере — исключение «Хулио Хуренито» из экспозиции его произведений было мучительным оскорблением и, несомненно, мучительным напоминанием о его литературной судьбе. «Хулио Хуренито» был его первым, его любимым, его самым честным романом. Он хотел, чтобы его помнили по «Хулио Хуренито». Однако вплоть до 1962 года роман не переиздавался, появившись вновь лишь в девятитомном собрании сочинений И. Г. Эренбурга. Предисловием Бухарина пришлось пожертвовать, и глава, в которой Хуренито берет интервью у Ленина, была снята.

В «Хулио Хуренито» Эренбург не противопоставлял Запад идеализированной России; ни то, ни другое не вызывает у него восторга. В конце романа его вымышленный повествователь, ученик Хуренито Илья Эренбург, покидает Россию и возвращается в Европу, чтобы написать предлагаемую читателю книгу. Вместе с другими учениками (Хуренито умер) он предпочитает покинуть «чистилище революции» и возвратиться в «уютненький ад» Европы. И хотя Эренбург не смягчает своей иронии, когда вновь попадает в Европу, в его описании путешествия на Запад, которое является «одной, непрерывной демонстрацией торжества мира, порядка, благоразумия, цивилизации»[179] ощущается искреннее облегчение. Пусть Европа далека от совершенства, Европа — то место, где Илья Эренбург предпочитает осесть.