Книжная деревушка в Шотландии. Весна перемен

Глава 26. Шона

— Доброе утро!

— Доброе утро! — Шона спрятала телефон в ящик и повернулась к кофемашине. — Будешь эспрессо?

— Да. Двойной, пожалуйста. — Нейт выглядел таким же усталым, как и Шона.

— Как продвигается книга?

Он лишь кивнул.

— Мне начать накрывать столы?

— Буду признательна. — Шона обрадовалась, что Нейт, похоже, тоже не был настроен на разговор. Сейчас она бы не смогла на нем сосредоточиться. Ее мысли занимало письмо, которое Шона прочитала, как только открыла глаза. Он ответил. Конечно, это могла быть и «она», но женщина никак не вязалась с образом неизвестного отправителя, сложившимся у Шоны. Она представляла его похожим на Элию: немного не от мира сего и эксцентричным, но гораздо более словоохотливым. И привлекательным. Шона поймала себя на том, что эта мимолетная мысль вызвала у нее улыбку. На самом деле она улыбалась все утро. Ведь она ясно дала понять незнакомцу, что больше не хочет его слышать, и поэтому была весьма раздражена, когда увидела, что он все равно написал. Но его ответ быстро остудил закипающую ярость Шоны, и не успела она выйти с Бонни на прогулку, как ее пальцы вновь запорхали по клавиатуре ноутбука.

Шона осознавала, что ей ни при каких обстоятельствах не следует вступать в переписку, особенно с учетом того, как этот парень вошел в ее жизнь — как мертвец. Но вдруг она поняла, почему некоторые переписываются с совершенно незнакомыми людьми. Это похоже на ведение дневника, только тебе еще и отвечают. Шона предпочла бы откусить себе язык, чем заговорить с близким человеком о том, что написала незнакомцу. Но с ним ей было очень легко. Наверное, потому, что он тоже пережил потерю.

Впервые за много лет Шона ощутила, что нашла кого-то, кто понимает ее боль и чувство вины. Впервые она ощутила себя чуть менее одинокой. Это было прекрасно!

— Готов?

— Кто? — Шона в замешательстве посмотрела на Нейта, который стоял у стойки с выжидающим выражением лица.

— Ну, эспрессо.

— А, ты про кофе! Нет. Но прямо сейчас будет готов. — Шона взяла одну из крошечных чашек, поставила ее под паровой кран и нажала кнопку. Как приятно хоть раз подумать о ком-то, кроме Нейта! Тем более он сам наверняка думает о чем-то другом. Скорее всего, снова встречается — или до сих пор встречается — с той Барби-Хлоей.

С полудня до двух часов «Сладкие штучки» всегда закрывались. Обычно Шона использовала это время, чтобы перекусить и отдохнуть. Однако сегодня купила рыбный сэндвич в лавке Джо и поехала с Бонни к морю.

Она припарковала фургон на стоянке заповедника «Берд Хайд» и выпустила собаку.

Уткнувшись носом в землю, лабрадорша сразу же направилась к морю. Она любила плавать и обожала все местные запахи. К тому же на пляже часто можно было найти что-нибудь вкусненькое.

Шона позволила собаке немного побегать, затем надела поводок и привязала ее к скамейке.

— Не надо так на меня смотреть, — сказала она. — Не будь ты такой прожорливой, я бы разрешила тебе погулять.

Шона села на скамейку и достала из кармана куртки маленький тонкий блокнот. Сегодня было по-весеннему тепло, и у нее появилась возможность поработать над дизайном торта на улице. В ее воображении он уже был готов, но из-за загруженности в кофейне она так и не успела перенести все на бумагу. Руки чесались наконец-то воплотить идеи в жизнь.

Шона взяла остро заточенный карандаш и нарисовала в блокноте контур трехъярусного торта. Муляжи всех размеров можно купить в интернете — нужно только заказать. Но настоящей головной болью оставалось вишневое дерево. Шона осторожно провела карандашом по бумаге. Дерево должно быть большим, с раскидистой кроной, что само по себе непростая задача с точки зрения устойчивости. С одной только мастикой или кондитерским клеем Шона далеко не уйдет. Для ствола и ветвей нужен каркас. Пожалуй, лучше всего подойдет проволока. Но об этом она подумает позже. Шона нарисовала лепесток цветка вишни, слетающего с длинной ветки, хотя создать такой парящий элемент у нее никак не получилось бы. И еще один. И еще один. Шона позволила лепесткам закружиться в воздухе, и внезапно к ней вернулись воспоминания. Альфи, Нейт и она сидят на скамейке под вишней, строят замок из песка на пляже, охотятся на медведей в лесопарке Галлоуэй (хотя медведи там уже давным-давно не водились). Она вспомнила свое приключение на самодельном плоту (который вскоре развалился), увидела себя и двух мальчиков, поедающих мороженое, мчащихся на велосипедах, сидящих за партой в школе… Воспоминания накатывали все быстрее и быстрее, в голове крутилось так много образов, что впервые за долгое время Шона не пыталась их отогнать, а, наоборот, впустила. В том числе и воспоминание о самом мрачном дне в ее жизни — дне похорон Альфи.

С той ночи, когда случилась авария, они с Нейтом не обменялись ни словом, даже не писали друг другу. Шона понятия не имела, что сказать или написать, и Нейт, вероятно, чувствовал то же самое. Она пришла на кладбище с папой и Грэмом, он — с родителями, и тот факт, что они стояли по разные стороны от выкопанной могилы, стал для нее одновременно и символом, и напоминанием.

Шона не плакала на протяжении всех похорон. Она не плакала в церкви, когда отец Браун говорил с прихожанами об Альфи и его слишком короткой жизни; не плакала ни при виде гроба, стоящего перед алтарем, ни когда гроб выносили и она шла за ним вместе с Грэмом и папой. Но черная дыра во влажной земле, которая будто уходила в бесконечность и в которой вот-вот предстояло исчезнуть Альфи, оказалась сильнее ее. Шона помнила шум в голове, бешеное сердцебиение, крик, который хотел вырваться из горла, но не мог. Внезапно все вокруг потемнело.

Когда Шона пришла в себя, она лежала на диване в гостиной Милл-хаус с влажной тряпкой на лбу, а папа сказал ей, что похороны закончились.

Закончились! Шона тогда села так резко, что у нее закружилась голова. Потому что так быть не должно! Шона специально брала с собой маленький кулон в виде листа клевера, который когда-то подарил ей Альфи, и купила букетик незабудок. Она собиралась бросить их в его могилу, и ей так много хотелось ему сказать. Теперь букет незабудок лежал где-то в грязи, возможно, даже в компостной куче. Кулон с клевером она потеряла, и многие ее слова так и остались непроизнесенными. Альфи похоронили без нее, ее там не было. Даже в последний путь она его не проводила, оставила одного.

Облака закрыли солнце, и подул порывистый ветер, отбросив пустую пластиковую бутылку. Шона выкинула ее в урну для мусора рядом со скамейкой и отвязала Бонни. Но вместо того, чтобы вернуться к фургону, побрела за собакой к морю. Ветер швырял волны на берег, брызги били Шоне в лицо, смешиваясь с ее слезами. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Раньше Шона всегда старалась как можно быстрее остановить слезы, но сегодня дала им волю, потому что все ее силы иссякли. Как же часто в жизни ей приходилось быть сильной. После смерти матери она была сильной ради папы, после смерти Пэт — ради Грэма и Финли. А после смерти Альфи она была сильной ради себя, иначе просто-напросто сломалась бы. Но раны не заживают, если их прятать. Так написал неизвестный автор письма. И Шона хотела наконец исцелиться. Так же, как и отпустить прошлое. Потому что, даже если это были слова не Альфи, а незнакомца, она не виновата в аварии! Она не просила Альфи напиться и гнать на мотоцикле как сумасшедшему. И не изменяла ему, в отличие от него самого. Даже в ту ночь она не изменяла ему, потому что, черт возьми, они уже не были вместе! Так что прощать действительно было нечего. Совершенно нечего, потому что Шона не сделала ничего плохого! Так какого черта она так долго себя мучила?