Воин Двенадцати Городов

Глава 11. Золотая клетка

Эта битва не имела ничего общего с лязгом бронзы и запахом крови на берегах Падуса, но Ларс Апунас потерпел в ней самое сладкое и сокрушительное поражение в своей жизни. Северный варвар привык брать свое силой, доминировать, прижимая женщину к ложу или беря ее сзади, как дикую кобылицу. Но в спальне Гимильки все его солдатские навыки оказались бесполезны. Карфагенская вдова владела искусством страсти так же виртуозно, как сам Ларс владел мечом. Она сбросила его на шелковые подушки, оседлала и повела за собой в такие темные, дурманящие бездны порока, о которых суровый италийский аристократ даже не подозревал. В душном полумраке, пропитанном запахом мускуса и пота, она показывала ему вещи, от которых у него мутился рассудок. Глядя снизу вверх на ее извивающееся, лоснящееся от масел смуглое тело, Ларс на мгновение вспомнил о младшей сестре, Аришат, и о сгоревшем пергаменте. Он гадал, что именно было в том письме — приказ, просьба или откровенная насмешка над северным дикарем. Но, утопая в жаре карфагенянки, он решил, что скорей всего выиграл эту партию, и искренне не хотел знать подробностей.

Их безумие продолжалось до самого рассвета, пока бледный свет не начал пробиваться сквозь резные ставни. Гимилька, тяжело дыша, скатилась на подушки и провела тонкими пальцами по искусанным губам.

— Тебе лучше остаться в моих покоях до вечера, — произнесла она хриплым, ленивым шепотом, набрасывая на себя прозрачное покрывало. — Никто не должен видеть, как посол Этрурии выходит из моего дома при свете солнца. Напиши записку для своих людей. Я пошлю верного раба в гостиницу, чтобы они тебя не искали и не подняли панику, которая может привлечь внимание чужих ушей.

Ларс, чувствуя себя так, словно его переехал боевой слон, молча кивнул и нацарапал стилосом пару коротких фраз на восковой табличке для Мания и Сенемута.

После легкого завтрака вдова, облачившись в строгие темные одежды, покинула виллу, сославшись на дела клана. Ларс Апунас остался фактическим пленником в ее роскошных внутренних покоях. Сначала он наслаждался тишиной и прохладой, но вскоре натура деятельного полководца взяла свое, и он начал бродить по залам, изнывая от скуки. Вилла поражала богатством: столы из лимонного дерева, кубки из горного хрусталя, статуэтки из слоновой кости. В поисках хоть какого-то занятия он забрел в библиотеку. Комната была уставлена стеллажами с тысячами папирусных свитков и глиняных табличек, но толку от этого не было никакого — все они были испещрены клинописью, пунийской вязью и непонятными египетскими иероглифами. Ларс раздраженно вздохнул, осознав, что ему жизненно необходимо налечь на местный язык. Правда, этой ночью он уже выучил несколько хлестких пунийских фраз. Вспомнив эти слова и те бесстыдные, влажные обстоятельства, при которых Гимилька заставляла его их повторять, суровый генерал, не раз смотревший в глаза смерти, внезапно почувствовал, как краска заливает его щеки. Он покраснел, как неуклюжий юноша после первого визита в лупанарий.

Единственным, что по-настоящему привлекло его внимание в библиотеке, оказалась огромная, мастерски выделанная карта мира, растянутая на целую стену. Ларс подошел ближе, завороженный точностью линий. Этрусские карты были грубыми, но эта была создана истинными владыками морей. Он легко узнал сапог Италии, Треугольный остров — Сицилию, и два других — Сардинию и Корсику, из-за которой и заварилась вся эта каша. Он увидел Иберию с отмеченными на ней серебряными рудниками Тартесса и Столпами Мелькарта, за которыми открывался бескрайний, пугающий Океан. Но пунийцы, похоже, не боялись Океана. На север от Иберии, вдоль изрезанного побережья варваров, тянулась линия, ведущая к крупному острову. «Оловянные острова», — догадался Ларс. Легендарная земля, откуда карфагенские купцы тайными тропами везли драгоценное олово для выплавки бронзы. А на юг от Столпов побережье бескрайней Ливии уходило так далеко вниз, в земли черных людей, слонов и палящего зноя, что у Ларса захватило дух от масштабов этого мира. Карфаген держал свои щупальца на горле всей Ойкумены.

Ближе к вечеру тишину виллы нарушили шаги. Безмолвный раб-нумидиец почтительно склонился перед Ларсом, жестом приглашая его в пиршественный зал: госпожа вернулась. Кровь этруска снова вскипела. Он быстро поправил тунику, предвкушая продолжение ночных безумств и новые политические откровения в объятиях вдовы.

Но в зале его ждало жестокое разочарование. Гимилька возлежала на подушках не одна. Рядом с ней, лениво перебирая виноградны, устроился молодой мужчина — невероятно красивый, ухоженный и изнеженный. На его пальцах сверкало больше золота, чем в казне небольшого италийского города, а тонкие руки с ухоженными ногтями явно никогда не сжимали рукоять меча или копья. Типичный столичный хлыщ, дворцовый паразит, чьим главным оружием были шепот в кулуарах и яд в кубке.

Гимилька приветливо улыбнулась вошедшему Ларсу, словно между ними ночью ничего не было, и представила красавчика. Имя потонуло в гортанных пунийских звуках. Придворный не удостоил северянина даже кивком, он лишь бросил на него оценивающий, слегка брезгливый взгляд и начал быстро, певуче говорить на своем языке, обращаясь исключительно к Гимильке.

— Мой друг говорит, — плавно перевела вдова, не сводя с Ларса своих темных глаз, — что северный гость привез действительно очень интересное предложение. Ты сам не представляешь, Ларс Апунас, насколько оно интересное. И им заинтересовались весьма важные люди в Совете. В ближайшие дни они захотят с тобой встретиться лично.

Ларс выслушал этот унизительный заочный диалог, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Его только что превратили из грозного полководца в забавную говорящую собаку, чьи трюки обсуждают хозяева.

— Передай своему многоуважаемому другу мою глубочайшую признательность, госпожа, — процедил этруск, выдавив из себя вежливый поклон.

Гимилька грациозно поднялась.

— На этом все. Мои рабы отвезут тебя обратно в гостиницу, Ларс. Спокойной ночи и да пребудут с тобой боги твоего народа.

Она развернулась и пошла к выходу из зала. Красавчик поднялся следом и, проходя мимо, по-хозяйски, с небрежной уверенностью владельца положил свою унизанную перстнями руку на крутое бедро Гимильки. Она даже не вздрогнула, принимая это как должное.

Ларс остался стоять посреди пустого зала, глядя им вслед. Внутри него кипел токсичный котел из уязвленной мужской гордости, ярости и политического бессилия. Он не знал, плакать ему от собственного идиотизма, злиться на эту пунийскую змею или смеяться над тем, как ловко его использовали. Имел ли он вообще право на ревность? Нет. Он был инструментом, экзотическим развлечением на одну ночь и пешкой в их многоходовой игре. Никаких сцен. Он — аристократ Тархуны. Ларс глубоко вздохнул, загоняя демонов ярости обратно в клетку разума, круто развернулся и молча пошел за рабом, ожидавшим его у паланкина.

И уже сидя в покачивающихся носилках, вдыхая прохладный ночной воздух Карт-Хадашта, он почувствовал внезапный, острый укол совести, который оказался больнее любого оскорбления. Велия. Его жена. Она осталась там, в грубом, немытом Риме, вынашивая под сердцем его наследника, рискуя жизнью среди чужаков. А он тем временем начисто забыл о ее существовании, с головой окунувшись в интриги и развлекаясь с развратными заморскими красавицами, которые меняют любовников как шелковые туники. Полководец закрыл лицо руками, проклиная и этот город, и свою собственную слабость.