Воин Двенадцати Городов

Глава 13. Первый меч Империи

Солнце над Карфагеном садилось, окрашивая воды залива в цвет густого, неразбавленного вина. Ларс Апунас вернулся во внутренний двор гостиницы, чувствуя тяжелую, сосущую усталость. Выступление перед Советом вытянуло из него больше сил, чем дневной переход в полном вооружении. Он только успел расшнуровать поножи и приказать рабу принести холодной воды, как у ворот возникла знакомая фигура, закутанная в темный плащ.

Посланница от Гимильки.

Ларс замер, и внутри него поднялась глухая волна раздражения. Его гордость аристократа бунтовалась. Он хотел отослать девчонку прочь, сказать, что главнокомандующий армиями Этрурии — не комнатная собачка, прибегающая по первому щелчку пальцев скучающей вдовы. Но, едва открыв рот для отказа, он с горечью захлопнул его. Политика — это грязь, в которой нужно уметь пачкаться с улыбкой. Он не мог отказать старшей сестре Аришат, точно так же, как не мог в свое время отказаться от чернокожей рабыни, подложенной ему в постель Бостаром. Оскорбить Гимильку отказом сейчас, когда его судьба решалась в кулуарах Совета Ста Четырех, означало собственными руками разрушить все, чего он добился.

Он молча затянул ремни кирасы, набросил плащ и вышел за ворота, покорно забираясь в ожидавший его закрытый паланкин. Девушка-рабыня устроилась на скамье напротив. В полумраке носилок Ларс внимательно изучал ее лицо. Этруска. Кровь от крови его народа, проданная на чужбину. На кончике языка вертелись десятки вопросов: из какого она полиса, кто был ее отцом, как она попала в цепи к финикийским работорговцам? Но Ларс стиснул челюсти и промолчал. Карфаген — это город, где у стен есть уши, а у теней — кинжалы. Проявить слабость, показать привязанность или сентиментальный интерес к судьбе рабыни было слишком рискованно. Он не имел права на сочувствие. Не сейчас.

Паланкин снова доставил его на виллу Гимильки. Но в пиршественном зале, куда его провели слуги, вдова была не одна. И на этот раз ее гость разительно отличался от того напомаженного хлыща, которого Ларс встретил здесь в прошлый раз.

Мужчина, сидевший на подушках, был горозда старше Ларса — около сорока лет. Его тело представляло собой литой кусок мышц и сухожилий, не испорченный столичной роскошью. На его лице, задубленном ветрами, белел шрам, уходящий под коротко стриженную жесткую бороду, а взгляд был тяжелым, прямым и безжалостным. Ларс мгновенно напряг память: да, он видел этого человека сегодня днем в базилике. Он был одним из тех немногих членов Совета Ста Четырех, кто смотрел на этруска не с жадностью купца, а с ледяной оценкой воина.

— Рав-маханот Закарбаал, — представился гость, произнеся свой военный титул — командующий армией.

Он заговорил на жестком, отрывистом греческом. По специфическому выговору Ларс сразу понял: этот пуниец годами резал глотки эллинам на кровавых берегах Сицилии. Настоящий боевой генерал, а не паркетный интриган.

Гимилька, облаченная в закрытое темно-красное платье, плавно поднялась.

— Я оставлю вас ненадолго, — промурлыкала она, бросив на Ларса нечитаемый взгляд, и бесшумно выскользнула из зала, оставив мужчин наедине.

Как только за ней закрылась дверь, атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла дворцовая томность, уступив место тяжелому духу военного шатра.

Закарбаал не стал предлагать гостю вина. Он уперся локтями в колени и посмотрел этруску прямо в глаза.

— Болтать перед стариками из Совета о дележе шкур убитых медведей — это одно, северянин, — грубо начал карфагенянин. — А держать строй под градом стрел — совсем другое. Я слышал, ты пустил кровь кельтам на реке Падус. Это славная резня. Но с кем еще тебе доводилось скрещивать клинки?

Ларс принял этот тон как должное. Он сел напротив и ответил степенно, без хвастовства, с холодным достоинством профессионала:

— Я ломал фаланги кампанских греков, когда они пытались продвинуться на север от Кум. Я жег горные крепости лигуров — этих дикарей, что бьют из засад и растворяются в тумане. Я держал строй против тяжеловооруженной пехоты умбров и вырезал деревни осков, когда те смели грабить наши караваны. Я знаю, как убивать и тех, кто сражается по правилам, и тех, кто правил не знает.

Закарбаал внимательно слушал, иногда коротко кивая. В его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Если Совет примет решение в твою пользу, Ларс, — медленно произнес рав-маханот, — то на север, в эти проклятые болота и леса Корсики, отправятся мои люди. Моя пехота и мои слоны. Я не имею привычки доверять фланги тем, в ком не уверен.

Пуниец хищно усмехнулся:

— Я хочу знать, чего стоит мой будущий союзник. Через пять дней я жду тебя в своем военном лагере, в дне пути к югу от Карфагена. Приезжай. И поверь мне, Ларс Апунас, скучно там не будет.

Двери зала бесшумно отворились, и вернулась Гимилька. Ларс внутренне подобрался. Сейчас повторится тот же унизительный спектакль, что и два дня назад: ему укажут на дверь, отправив в гостиницу, как исполнившего свою роль слугу, а вдова останется развлекаться со своим высокопоставленным гостем. Этруск уже начал мысленно подбирать слова для холодно-вежливого прощания.

Но произошло невероятное. Гимилька подошла к Закарбаалу, что-то негромко сказала ему на пунийском, и суровый генерал, уважительно склонив голову, поднялся. Вдова лично проводила его до выхода из зала. Карфагенянин даже не обернулся на Ларса, просто вышел в ночь, тяжело ступая коваными сандалиями.

Гимилька закрыла за ним двери и медленно повернулась к этруску. В зале повисла густая, звенящая тишина. Ларс смотрел на нее, сбитый с толку, не понимая правил этой извращенной карфагенской игры.

Вдова подошла к нему вплотную. В ее темных глазах плясали отсветы пламени из жаровни. Не говоря ни слова, она подняла руки, расстегнула фибулу на плече, и тяжелая красная ткань с шелестом рухнула на мраморный пол.

— На чем мы остановились в прошлый раз, варвар? — жарко прошептала она, прижимаясь обнаженным телом к его груди.

И Ларс снова, забыв о гордости, чести и далекой жене, с головой рухнул в эту сладкую, липкую бездну.