Воин Двенадцати Городов

Глава 22. Семь холмов

На сей раз Тирренское море было к ним благосклонно. Обратный переход на север прошел без единой бури, словно сами боги расчищали путь для новой великой войны. Пару раз на горизонте мелькали стремительные силуэты греческих пентеконтер, но эллины были неглупы. Одно дело — попытаться взять на абордаж одинокий карфагенский корабль, и совсем другое — связываться с целой вооруженной до зубов эскадрой, которую вел закованный в свежую бронзу «Клык Баала». Греческие паруса быстро таяли в дымке, предпочитая не испытывать судьбу.

Эскадра бросила якоря в устье Тибра, в Остии, когда солнце только начало клониться к западу. В Рим Ларс добрался уже на закате, когда холмы города окрасились в багровые тона.

Здесь их пути с Манием временно разошлись. Римский центурион, нагруженный тяжелыми пунийскими шекелями, экзотическими тканями и невероятными историями об африканских слонах и битвах в пустыне, едва ли не бегом бросился повидать свою семью. Свою грозную варварскую гвардию — кампанцев, осков и самнитов во главе с Вибием — Ларс благоразумно оставил в порту Остии. Так было гораздо проще, чем объясняться с подозрительными римскими патрулями, почему этрусский полководец привел в город вооруженный италийский сброд. К тому же, портовых кабаков, дешевого вина и шумных лупанариев в Остии хватало с избытком, и наемники были вполне довольны таким раскладом.

Когда Ларс Апунас, покрытый дорожной пылью, переступил порог своего римского дома, внутри было тихо. В атриуме горел очаг, у которого сидели две женщины и занимались вышивкой. Велия и ее старшая сестра Тития.

Услышав тяжелые шаги, Велия подняла голову. Из ее рук выпало веретено. Она тихо ахнула, вскочила и бросилась ему на шею, прижимаясь всем телом. Ларс обнял ее, и тут же почувствовал, как она изменилась. С момента его отплытия прошло около двух месяцев. Теперь ее живот заметно округлился, черты лица стали мягче, а в глазах светилась та особая, спокойная радость женщины, вынашивающей жизнь. Тития, бросив на зятя теплую, понимающую улыбку, бесшумно собрала свое шитье и тактично оставила их одних.

Этой ночью в спальне Ларс вел себя странно. Он прикасался к жене с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего карфагенского стекла. Его ласки были чересчур нежными, почти целомудренными, лишенными той грубой, властной страсти, к которой она привыкла.

В какой-то момент Велия тихо хихикнула в темноте, зарываясь пальцами в его волосы:

— Я ждала, что после стольких дней разлуки ты набросишься на меня как дикий зверь, мой суровый генерал. А ты нежнее, чем юноша в свою первую брачную ночь.

Ларс стиснул зубы, собирая волю в кулак, и заставил себя улыбнуться, поцеловав ее в висок.

— Я боюсь навредить нашему будущему ребенку, — пробормотал он, и эта ложь царапнула ему горло.

В глубине души он знал горькую правду. Его мучили угрызения совести. В объятиях своей верной, любящей римской жены он не мог отделаться от воспоминаний. Перед закрытыми глазами то и дело всплывали смуглые, извивающиеся тела Гимильки и Аришат, их порочный шепот, запах мускуса и пряностей. Он невольно сравнивал Велию с этими заморскими хищницами, и, к своему стыду, ловил себя на мысли, что это сравнение не всегда было в пользу супруги. Вкус яда уже отравил его кровь.

Через пару дней Ларс отправился на Капитолийский холм, где встретился с царем Рима. Стареющий, но все еще крепкий монарх принял этруска в своем кабинете.

Выслушав краткий (и тщательно отредактированный) доклад Ларса о карфагенском союзе, царь задумчиво потер подбородок:

— Если лукумоны Этрурии действительно отправятся большим походом на Корсику, чтобы вышвырнуть оттуда фокейцев, то в этот раз римляне к ним присоединятся. Мы выставим свои корабли и солдат.

Ларс приподнял бровь.

— Как в прошлый раз? — с едва заметной, горькой иронией спросил он, напоминая о том, как Рим предпочел отсидеться за своими стенами, когда галльские орды рвались через реку Падус в Этрурию.

Царь ничуть не смутился.

— Нет, Ларс. На этот раз все иначе. Твой центурион Маний вернулся. И, клянусь Юпитером, у этого парня язык подвешен лучше, чем у любого греческого оратора. Он так заразил своими рассказами о битвах в пустыне, слонах, золоте и заморских городах нашу римскую молодежь, что теперь у меня нет недостатка в добровольцах. Юнцы готовы хоть завтра отправиться в заморский поход, мечтая о славе и богатстве.

Ларс сардонически ухмыльнулся.

— Они будут сильно разочарованы, государь. Корсика — это не мраморный Каралис и тем более не Карт-Хадашт с его дворцами. Это дикая скала, поросшая лесом, где из богатств — только свиньи да злые горцы.

Царь развел руками с философской улыбкой:

— Как знать, мой друг. Маний ведь тоже изначально собирался всего лишь на дикую Корсику, а посмотри, как оно в итоге вышло… Боги любят шутить.

Так или иначе, задерживаться в Риме больше не имело смысла. Карфагенские послы, надменные аристократы в пурпуре, даже не пожелали въезжать в «варварский» и пыльный Рим, оставшись на своих кораблях в Остии. Теперь им не терпелось продолжить путь в Тархуну, чтобы предстать перед Советом лукумонов.

Попрощавшись с царем, Ларс с пугающей его самого охотой поспешил собрать вещи. Он коротко обнял Велию, сославшись на государственную необходимость, сел на коня и погнал его в сторону порта.

Взойдя на палубу «Клыка Баала», где матросы уже поднимали тяжелый парус, Ларс смотрел на удаляющийся берег Италии. Ветер холодил лицо, но не мог остудить мысли. Стоя у фальшборта, генерал с горечью признался самому себе: он сбежал из Рима вовсе не потому, что так уж торопился на войну с эллинами. Он сбежал, чтобы не смотреть лишний раз в доверчивые глаза своей жены. Он просто не знал, как сможет жить с ней дальше, скрывая ту грязь, в которой так охотно вывалялся на юге.