Воин Двенадцати Городов

Глава 34. Последняя шутка богов

Кровавая мясорубка на улицах Алалии затягивалась, выматывая обе стороны. Но внезапно в ритме сражения наметился сбой. Непреодолимая стена греческой фаланги, только что уверенно теснившая карфагенский авангард, вдруг дрогнула и начала сдавать назад.

Это не было паническое бегство. Фокейцы отступали с пугающей, выверенной дисциплиной: задние ряды разворачивались и уходили по улице, в то время как передние огрызались копьями, прикрываясь щитами, и шаг за шагом пятились за ними.

Союзники, опьяненные видом отступающего врага, воодушевились. Иберийцы победно закричали, корсы Руксии с удвоенной яростью бросились вперед, швыряя в спины грекам камни. Но Ларс Апунас, тяжело дыша и вытирая кровь с лица, почувствовал холодок тревоги. Он переглянулся с Закарбаалом, чье лицо тоже потемнело от подозрений. Рядом тяжело дышала Руксия, опустив окровавленный меч.

— Они не сломлены, — прохрипел Ларс, останавливая рвущегося вперед Мания. — Эллины не отдают улицы просто так. Это заманивание.

— Держать строй! — рявкнул Закарбаал своим офицерам, не давая пехоте растянуться. — Осторожно, шаг за шагом!

Они преследовали отступающих греков, как стая волков гонит раненого, но все еще смертельно опасного вепря.

* * * * *

Сражение выплеснулось из тесных городских кварталов на широкое, залитое солнцем пространство порта. Гавань Алалии была практически пуста. Длинные деревянные пирсы и каменные молы пустовали — очевидно, почти весь мощный фокейский флот ушел в море, чтобы перехватить объединенную армаду Гамилькара и этрусков.

У причалов покачивались лишь несколько дозорных кораблей. Но как только карфагенская пехота вывалилась на набережную, греческая задумка стала ясна. На палубах оставшихся судов эллины спешно разворачивали тяжелые торсионные баллисты и скорпионы.

Раздался сухой, хлесткий треск спускаемых тетив. Длинные, окованные железом болты со свистом вонзились в ряды союзников. Один из снарядов с хрустом пробил иберийский щит вместе с державшим его воином, пригвоздив несчастного к деревянному настилу порта. Другой раздробил каменную тумбу в шаге от Ларса, осыпав его каменной крошкой.

Союзники инстинктивно пригнулись, закрываясь щитами. Неужели в этом и состоял хваленый греческий план? Заманить армию на открытое пространство порта и расстрелять из корабельных машин? Ларс окинул взглядом гавань. Ущерб от обстрела был неприятным, но не критичным — несколько баллист не могли остановить многотысячную армию. Что-то здесь не сходилось.

И тут ответ пришел со стороны моря.

Далеко за волнорезами, из легкого утреннего морского тумана начали выныривать темные силуэты. Один корабль. Другой. Третий. Десятки парусов. Ветер разогнал дымку, и Ларс отчетливо увидел хищные носы пентеконтер с нарисованными на них огромными, немигающими глазами. Это были греческие корабли. Они шли в порт на всех веслах.

Сердце Ларса ухнуло куда-то в живот и сжалось в ледяной комок. Неужели они проиграли? В голове мгновенно пронеслась катастрофическая мысль: фокейцы разбили на море союзный флот Гамилькара и этрусков! А теперь победители вернулись домой, чтобы спасти свой город. На этих кораблях — тысячи свежих, опьяненных морской победой гоплитов и матросов. Если они высадятся сейчас, армия Закарбаала окажется зажата между городскими стенами и морем. Это конец.

Эта же мысль молнией пронзила ряды союзников. Боевой пыл карфагенских наемников начал стремительно угасать. Кое-кто в задних рядах уже затравленно оглядывался на узкие улицы, готовый бросить оружие и в панике бежать обратно в горы. Зато греческие защитники на берегу, увидев паруса с изображением совы и дельфинов, издали оглушительный, торжествующий рев. Они ударили копьями о щиты, воодушевились и, перестроив фалангу, снова пошли в наступление, готовые сбросить варваров в море.

Но радость эллинов длилась ровно столько, сколько потребовалось ветру, чтобы окончательно разорвать туман над заливом.

Вслед за греческими кораблями из дымки вырвались другие силуэты. Огромные, пузатые карфагенские суда с конскими головами на форштевнях и тяжелые, закованные в бронзу этрусские корабли шли плотным, неотвратимым строем.

Ларс широко распахнул глаза, и дикая улыбка медленно расползлась по его лицу.

Греки не выиграли морское сражение. Они его вчистую проиграли.

Те одиночные греческие корабли, что так отчаянно рвались в гавань Алалии, были вовсе не триумфаторами. Это были жалкие, изувеченные беглецы со сломанными веслами и порванными снастями. Они бежали с поля проигранной битвы в Тирренском море, надеясь найти спасение за стенами родного порта. А по их пятам, безжалостно загоняя дичь в ловушку, шли победоносные союзники.

На глазах у замершей на берегу армии один из тяжелых этрусских кораблей настиг отставшую греческую пентеконтеру и с оглушительным треском всадил свой бронзовый таран ей прямо в корму, разваливая надвое.

Союзный флот продолжал нескончаемым потоком прибывать в гавань, перекрывая эллинам все пути к отступлению. Вот первый из этрусских кораблей уткнулся в берег, и принялся выплевывать тяжелую этрусскую пехоту.

Это зрелище сломило фокейцев на суше окончательно и бесповоротно. Отчаянная надежда обернулась зияющей пропастью. Греческие гоплиты на набережной упали духом. Хваленая, непробиваемая фаланга просто рассыпалась, как карточный домик на ветру. Звон падающей на камни бронзы эхом разнесся по порту — одни воины в ужасе бросали щиты и пытались бежать в город, другие в отчаянии падали на колени, протягивая пустые руки в знак сдачи.

Ларс Апунас поднял свой окровавленный меч высоко над головой, приветствуя подходящие корабли.

Это была абсолютная победа.