Воин Двенадцати Городов

Глава 32. Корсиканская вендетта

Горы Корсики не прощали слабости. Если пески Африки пытались испепелить армию Закарбаала, то гранитные хребты дикого острова вознамерились выморозить из нее дух и переломать кости.

Многотысячная колонна карфагенской пехоты, растянувшись на несколько миль, медленно ползла вверх по узким, извилистым козьим тропам. Слева высились отвесные скалы из темного порфира, справа зияли бездонные пропасти, на дне которых глухо ревели горные реки. Ледяной ветер, спускавшийся с заснеженных пиков, пронизывал насквозь. Теплолюбивые ливийцы и нумидийцы, привыкшие к палящему солнцу пустыни, кутались в трофейные звериные шкуры и стучали зубами, скользя сандалиями по влажному мху. Иберийцы мрачно ругались сквозь зубы, когда очередной вьючный мул, оступившись, с истошным воплем срывался в бездну, унося с собой драгоценное зерно и запасные копья.

Но Закарбаал гнал войска вперед с безжалостностью демона. В авангарде, указывая путь сквозь густые заросли маквиса и скрытые туманом перевалы, шли корсиканские следопыты во главе с Руксией. Огненно-рыжая предводительница двигалась по скалам с легкостью горной козы, ее лицо потемнело от решимости, а в глазах горел неугасимый огонь жажды мщения. Ларс со своими италийцами шел следом, поддерживая темп и не давая авангарду оторваться от основных сил.

На третий день изматывающего перехода, когда армия поднялась на широкое, поросшее вековыми соснами плато, корсиканские разведчики, высланные вперед, вернулись с горящими глазами. Бормо, тяжело дыша, подошел к Руксии и Ларсу, опустившись на одно колено.

— Они там, — гортанно выдохнул он, указывая мозолистым пальцем на восток. — В лощине у Каменных Зубов. Тот самый отряд фокейцев, что устроил засаду на твоего брата, госпожа. Около пяти сотен тяжелых копейщиков и лучники. Они перекрыли тропу и разбили укрепленный лагерь.

Закарбаал, подошедший к ним, хищно оскалился.

— Греки не дураки. Они понимают, что убив местного царя, разворошили осиное гнездо. Они ждут ответного удара.

— Пусть ждут, — холодно процедила Руксия, сжимая рукоять меча. — Они его получат.

— Они ожидают увидеть толпу вопящих горцев с дротиками и пращами, — заметил Ларс, разглядывая карту местности, начерченную прутиком на земле. — Эллины выстроят фалангу, укроются за бронзовыми щитами и будут методично колоть ваших людей, пока те не выдохнутся. Мы дадим им то, чего они ждут. А затем… покажем то, чего они даже в страшных снах не могли себе представить.

План созрел мгновенно.

На рассвете следующего дня густой, молочно-белый туман плотным одеялом укрыл горную лощину. Греческий лагерь уже проснулся. Фокейские гоплиты, закованные в сверкающие бронзовые кирасы и поножи, грелись у костров, когда из тумана донесся пронзительный, леденящий кровь вой.

Со склонов, швырнув в лагерь град камней и коротких дротиков, хлынули корсиканские воины.

Греческий стратег, ветеран множества стычек с местными племенами, презрительно скривил губы. Он хладнокровно отдал приказ. Раздался резкий звук трубы, и фокейцы, как идеально отлаженный механизм, мгновенно выстроились в непробиваемую стену из больших круглых щитов-гоплонов, выставив вперед щетину длинных копий. Они приготовились отражать хаотичный натиск дикарей. Несколько корсиканцев, с диким ревом бросившихся на фалангу, тут же оказались насажены на копья и безжизненно повисли на древках. Греки торжествующе закричали, уверенные в своей неуязвимости.

И в этот момент земля под их ногами мелко задрожала.

Из молочного тумана, прямо за спинами отступающих корсиканцев, начал вырисовываться совершенно иной строй. Это была не неорганизованная толпа в звериных шкурах. Это был единый, закованный в железо и бронзу монолит, шагающий в абсолютной, жуткой тишине, прерываемой лишь мерным, синхронным лязгом тяжелой поступи.

Когда туман рассеялся, улыбки на лицах греков мгновенно сменились выражением абсолютного, парализующего ужаса.

Прямо на них, разворачиваясь в боевые порядки, надвигалась имперская армия Карфагена. В центре тяжелым, неотвратимым шагом шли иберийские наемники с большими овальными щитами и занесенными для удара кривыми фалькатами. На флангах разворачивались ливийские ветераны, чьи доспехи угрожающе тускло блестели в лучах утреннего солнца.

— Сомкнуть щиты! Рубить древки! — рявкнул Ларс Апунас, обнажая гладиус. Его голос прокатился над лощиной раскатом грома. Италийская когорта, шедшая в самом центре авангарда, с ревом обрушилась на греческую фалангу.

Столкновение было чудовищным. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева, визг сминаемой бронзы и хруст костей. Италийцы Ларса, привыкшие ломать плотные строи, с разбегу ударили своими тяжелыми скутумами в гоплоны греков, буквально вдавливая первые ряды фаланги во вторые.

Ларс сражался в самом пекле, работая коротким мечом с методичной, механической безжалостностью мясника. Шаг вперед — толчок щитом — короткий, смертоносный тычок гладиусом в открытое горло или под мышку врага.

Бок о бок с ним, подобно разъяренной фурии, билась Руксия. Она отбросила всякую осторожность. Сбросив тяжелый плащ, правительница корсов ворвалась в рукопашную с отцовским коротким мечом и небольшим легким щитом. Рыжие волосы разметались, лицо было перепачкано чужой кровью. Она двигалась с невероятной быстротой и дикостью хищницы, подныривая под копья тяжеловооруженных гоплитов и распарывая им сухожилия под поножами.

Греческий лохаг, высокий наемник-спартиат в шлеме с поперечным красным гребнем, заметив яростную предводительницу варваров, с ревом пробился к ней, занося тяжелый меч для сокрушительного удара сверху вниз. Удар был слишком быстр — Руксия успела лишь вскинуть свой легкий щит, который неминуемо разлетелся бы в щепки вместе с ее рукой.

Но Ларс оказался быстрее. Этруск резко шагнул в сторону, закрывая девушку своим тяжелым, обитым железом скутумом. Греческий клинок с лязгом высек искры из римского щита, рука спартанца на мгновение онемела от отдачи. Этого мгновения хватило. Ларс сделал молниеносный выпад, блокируя эллина, а Руксия, издав дикий кошачий вопль, скользнула сбоку и по самую рукоять вогнала свой клинок в незащищенный бок греческого командира, прямо под бронзовую кирасу. Грек захрипел, выронил оружие и рухнул к ее ногам, пуская кровавые пузыри.

Смерть командира стала последней каплей. Железная дисциплина фокейцев дала трещину. Ливийцы Закарбаала обошли их с флангов, а иберийцы начали безжалостно рубить фалькатами древки копий и разрубать щиты вместе с руками. Строй рассыпался. Греки дрогнули, попятились, а затем, бросая тяжелые щиты, попытались бежать вверх по склонам лощины.

Но там их уже ждали корсиканские охотники. Дикари, опьяненные видом отступающего врага, не знали пощады. Они настигали убегающих эллинов, сбивали их с ног камнями из пращей и добивали длинными кинжалами, мстя за каждого убитого соплеменника.

Спустя полчаса лощина превратилась в бойню. Земля пропиталась кровью, а горный ручей окрасился в густой багровый цвет. От элитного греческого отряда не осталось никого, кроме нескольких десятков тяжелораненых, которых корсиканцы методично добивали, перерезая им глотки.

Ларс опустил окровавленный гладиус и тяжело оперся на щит, переводя дыхание. Воздух пах железом, вспоротыми внутренностями и растоптанной хвоей. Он обернулся.

Руксия стояла посреди поля боя, заваленного трупами врагов. Ее грудь тяжело вздымалась, с лезвия меча густыми каплями срывалась кровь. Она посмотрела на Ларса, затем перевела взгляд на мертвого греческого командира у своих ног, и на ее лице появилась страшная, искаженная, но бесконечно торжествующая улыбка. Первая кровь в отместку за брата была пролита.

Карфагенский бронированный кулак прошел сквозь горы, как нож сквозь масло. Путь на Алалию был открыт.