Воин Двенадцати Городов

Глава 6. Дары пунийцев

Дворец суффета, выстроенный на самом высоком уступе Каралиса, подавлял своей тяжеловесной, мрачной роскошью. Переступив порог, Ларс Апунас морально готовился к встрече с типичным восточным владыкой — седобородым, тучным старцем, чьи пальцы унизаны перстнями, а речи подобны тягучей патоке. Этрурия управлялась лукумонами, чей возраст был синонимом мудрости. Но человек, поднявшийся ему навстречу с курульного кресла из слоновой кости, заставил Ларса мысленно пересмотреть свои планы.

Суффет Бостар был молод — едва ли старше самого Ларса. Худощавый, с хищным профилем и жесткой линией губ, он двигался с расчетливой грацией степного волка. Перехватив удивленный взгляд гостя, пуниец обнажил в улыбке ослепительно белые зубы.

— Ожидал увидеть древнюю развалину, покрытую пылью и миррой? — усмехнулся он на вполне сносном этрусском. — Успокойся, полководец. Когда мои волосы начнут седеть, я займу место в Совете Ста Четырех в самом Карфагене. А пока мне приходится прозябать здесь, на этих диких северных островах, охраняя границы нашей морской империи.

Слово «прозябать» из уст наместника прозвучало как изощренная издевка. Обеденный зал, куда он пригласил Ларса, утопал в барочном декадансе. Мощные колонны из ливанского кедра поддерживали потолок, расписанный лазуритом и золотом. Рабы, бесшумные как тени, уже расставляли на низких серебряных столах блюда, от одного вида которых у суровых легионеров Рима помутился бы рассудок: жареные фазаны, фаршированные тертыми орехами и гранатом, скаты в густом пряном соусе, сладкие финики из оазисов Нумидии и чаши с охлажденным вином, в котором плавали лепестки роз.

Внезапно тяжелый шелковый занавес дрогнул, и в зал вошла женщина. Ларс почувствовал, как у него перехватило дыхание, а внизу живота тяжело и горячо пульсировала кровь. Супруга суффета была ошеломляюще, дьявольски красива той экзотической, опасной красотой, которой не знали ни в Италии, ни в Греции. Ее кожа отливала оттенком темного меда, а миндалевидные глаза были густо подведены сурьмой. Тончайший пурпурный виссон, облегавший ее фигуру, скорее подчеркивал, чем скрывал крутые изгибы бедер и высокую грудь. Но больше всего этруска поразило не это. В отличие от патриархальных италийских застолий, где женщины были лишь красивым дополнением, карфагенянка небрежно опустилась на подушки рядом с мужем, всем своим видом показывая, что является равным участником политической игры.

Ларс, стараясь не выдать охвативших его низменных инстинктов, произнес учтивый комплимент, отметив, с какой легкостью хозяева говорят на языке Двенадцати городов.

— У вас безупречный выговор, госпожа, — добавил он, чуть склонив голову. — Откуда в Каралисе такие глубокие познания о нашем языке?

Красавица лениво потянулась за фиником, сверкнув тяжелыми золотыми браслетами.

— Все очень просто, Ларс Апунас, — ее голос был низким, с легкой, волнующей хрипотцой. — Когда я была ребенком, отец купил мне забавную этрусскую рабыню. Она и научила меня вашему наречию, пока расчесывала мне волосы.

Ларс замер. Слова, брошенные так просто и естественно, хлестнули его по лицу больнее плети. Она не пыталась его оскорбить — она действительно не видела ничего особенного в том, что дочь древнего и гордого народа служила ей игрушкой. Гордость аристократа Тархуны взбунтовалась, но лицо Ларса осталось непроницаемой бронзовой маской. Он молча проглотил это унижение, спрятав его глубоко внутри. Политика не терпит эмоций.

Суффет не стал долго ходить вокруг да около. Утолив первый голод, он отставил кубок и впился в Ларса цепким взглядом.

— Магон не умеет держать язык за зубами, а мои шпионы в Остии едят свой хлеб не зря, — сказал пуниец. — Мы знаем, куда и зачем ты плыл, этруск. Корсика. Осажденная колония. Твои лукумоны послали лучшего сухопутного генерала, чтобы сбросить фокейцев в море.

Скрывать очевидное было глупо. Ларс откинулся на подушки.

— Да, — спокойно ответил он. — Я должен был принять командование гарнизоном и оценить обстановку. Но превратности судьбы, помноженные на греческий таран, занесли меня на ваш замечательный остров. О чем я, признаться, ничуть не жалею.

Произнося эти слова, Ларс машинально скосил глаза на супругу суффета. Та в этот момент подносила к губам чашу с вином, и их взгляды пересеклись. Этруск тут же отвел глаза, мысленно моля богов подземелий, чтобы хозяева не заметили той откровенной, звериной похоти, что мелькнула в его взоре. Похоже, обошлось.

— Скажу тебе прямо, Ларс, — Бостар подался вперед, положив узкие ладони на стол. — Мы в Карфагене тоже зарились на Корсику. Но наши купцы посчитали расходы и решили, что она того не стоит. Как у вас говорят — мало шерсти, много визгу. Дикие леса и нищие племена. Но вот в чем суть: мы готовы терпеть Корсику в руках Двенадцати городов. Вы — торговцы, с вами можно договориться о пошлинах. Но мы не потерпим там эллинов. Фокейцы не остановятся. Если они сожрут Корсику сегодня, завтра их триремы придут на Сардинию. Нам нужно, чтобы вы удержали остров. Мы можем быть полезны друг другу.

Ларс развел руками, изображая самую обезоруживающую, лицемерную искренность, на которую был способен.

— Мой господин суффет, я всего лишь скромный офицер, исполняющий приказы. Я так и не добрался до Корсики. Я не знаю, сколько там солдат, сколько зерна и прочны ли стены. Боюсь, я пока не знаю, чем смогу быть вам полезен в этой великой игре.

Суффет коротко, лающе рассмеялся.

— Не прибедняйся, Ларс Апунас. Человек, вырезавший армию галлов, не бывает «просто скромным офицером». Но ты прав, время позднее. Мой дом — твой дом. Отдыхай. А завтра мы продолжим этот разговор с картами на столе.

Слуги проводили Ларса в отведенные ему гостевые покои, окутанные полумраком и запахом сандала. Оставшись один, он начал снимать тяжелый панцирь, когда из ниши в стене бесшумно выступила фигура. Это была рабыня — юная, тонкая как тростинка нумидийка с бархатной, почти черной кожей. На ней не было ничего, кроме узкого пояса из жемчуга. Не произнося ни слова, она подошла к широкому ложу, застеленному шелками, призывно улыбнулась белоснежной улыбкой, грациозно потянулась, демонстрируя совершенное тело, и легла на спину.

Ларс замер с расстегнутым ремнем в руке. Колебание длилось несколько долгих секунд. Одно дело — презрительно отвернуться от портовой шлюхи в грязном квартале Каралиса. Совсем другое — отвергнуть личный «подарок» суффета. Он плохо знал запутанные обычаи пунийцев, но чутье подсказывало: отказ от ложа гостеприимства нанесет хозяевам кровную обиду. Или, что еще хуже, они решат, что знаменитый полководец неспособен продемонстрировать мужскую силу, а значит, слаб и недостоин серьезных политических союзов. Слабость здесь не прощали. «Велия бы поняла политическую необходимость», — цинично успокоил он себя, отбрасывая доспех на пол.

Он шагнул к ложу и обрушился на девушку со всей скопившейся за дни плавания грубой, нерастраченной страстью. В его действиях не было нежности — только животный напор и ритм завоевателя. Нумидийка, привыкшая к утонченным и ленивым ласкам восточных господ, не ожидала такой яростной, сокрушительной силы. Она выгибалась дугой, впиваясь ногтями в его покрытую шрамами спину, и, когда волна оргазма накрыла ее с головой, зашептала слова благодарности на ломаном, смешном этрусском языке.

Но Ларс ее не слышал. Он продолжал двигаться, стиснув зубы до скрипа, а перед его закрытыми глазами в темноте чужой спальни стояло надменное, зовущее лицо жены суффета, смотревшей на него поверх золотого кубка.

* * * * *

Утро во дворце суффета пахло нагретым камнем, морем и кардамоном. Когда Ларс Апунас, скрыв следы ночной усталости за привычной маской холодного спокойствия, вышел на террасу, залитую слепящим солнцем, завтрак уже был накрыт. За низким столом, уставленным блюдами с лепешками, овечьим сыром и медом, восседал один Бостар. Суффет был свеж, бодр и листал какие-то пергаментные свитки, делая пометки тонкой тростниковой палочкой. Ларс опустился на подушки напротив него, чувствуя неприятный укол неуверенности. В Этрурии этикет был строг и непреклонен, но здесь, в пунийских землях, он оказался на зыбкой почве. Должен ли он, как вежливый гость, осведомиться о здоровье госпожи Аришат и поинтересоваться, почему она не почтила их своим присутствием? Или же на Востоке вопросы о жене хозяина сочтут непростительной дерзостью и оскорблением чести? А вдруг его молчание будет воспринято как высокомерие варвара?

Его спас легкий звон золотых браслетов. Тяжелый занавес отодвинулся, и на террасу шагнула Аришат. Если вчерашний ее наряд казался Ларсу вызовом, то сегодняшний граничил с откровенным бесстыдством. На ней была лишь юбка из полупрозрачного финикийского шелка и узкая перевязь, едва прикрывавшая тяжелую грудь; живот и плечи оставались обнаженными, покрытыми лишь тонким слоем ароматных масел, сверкающих в лучах утреннего солнца. Для матрон Италии подобный вид был бы немыслим даже в спальне, не говоря уже о трапезе с чужестранцем. Но Аришат невозмутимо опустилась рядом с мужем, лениво кивнула этруску и потянулась за куском медовой лепешки, словно ее нагота была самой естественной вещью в мире.

Бостар, казалось, вообще не обратил внимания на появление жены. Отложив свитки, он уперся тяжелым, не по годам жестким взглядом в Ларса.

— Ночь была благосклонна к тебе, полководец? — дежурно поинтересовался суффет, но, не дожидаясь ответа, тут же перешел к делу. — Я обдумал наше вчерашнее положение. И вот в какую игру я предлагаю тебе сыграть, Ларс Апунас. Ты не поплывешь на Корсику. Ты отправишься в Карфаген.

У Ларса перехватило дыхание. Карфаген! Сердце морской империи, величайший и богатейший город западной Ойкумены, закрытый для чужаков город-левиафан, куда не ступала нога ни одного этрусского полководца. Внутри него все сжалось от внезапного, почти болезненного восторга, но лицо осталось неподвижным.

— Я снабжу тебя рекомендательными письмами к Совету Ста Четырех, — невозмутимо продолжал Бостар, отламывая кусок сыра. — Я дам тебе корабль Магона, надежных людей, ссужу серебром для подкупа нужных сенаторов и одену в шелка. Мы представим тебя отцам моего города как полномочного представителя Двенадцати городов Этрурии.

Ларс нахмурился, осторожно подбирая слова:

— Мой господин Бостар, вы предлагаете опасную иллюзию. У меня нет таких полномочий. Совет лукумонов не назначал меня послом. Если обман вскроется, меня казнят в Карфагене как шпиона, а в Этрурии проклянут как изменника.

Суффет хитро, почти по-волчьи улыбнулся, а Аришат, не отрываясь от своей лепешки, издала тихий, грудной смешок.

— Ты мыслишь как солдат, Ларс, — сказал Бостар. — Прямолинейно. Но в политике важен тщательный выбор слов. А еще важнее — аккуратный перевод с вашего грубого этрусского языка на наш утонченный пунийский. Ты ведь не «посол». Ты — «представитель». Разве это ложь? Нет, чистая, кристальная правда. Ты отправлен лукумонами представлять интересы твоего народа на Корсике. Ну а твой визит в Карфаген… он совершается исключительно в интересах твоей корсиканской миссии. Не вижу здесь никакого обмана.

Бостар подался вперед, понизив голос:

— Слушай дальше. Я давно мечтал выбить эллинов с Корсики раз и навсегда. Но здесь, на Сардинии, у меня недостаточно сил для полномасштабного вторжения. А мой родной город отказывается присылать мне дополнительные войска и корабли. Знаешь почему? Отцы Карфагена до ужаса боятся пограничных наместников, которые собирают под своей рукой слишком большие армии. Они видят в каждом успешном генерале будущего тирана.

Ларс невольно усмехнулся, почувствовав внезапное родство с этим хитрым пунийцем:

— Прямо как в моей стране. Старые пауки везде одинаковы.

— Именно! — Бостар хлопнул ладонью по столу. — Но представь себе картину: в Карфаген заявляется гордый представитель непобедимых этрусков. Он предлагает союз против общего врага — греков. У тебя есть все шансы получить помощь. Потому что жадные старики в моем Совете решат, что раз инициатива исходит от вас, то основную тяжесть войны, кровь и золото, возьмут на себя Двенадцать городов. Карфагену останется лишь добить ослабленных эллинов и забрать добычу.

Ларс начал понимать замысел, и его холодный разум восхитился этой дьявольской симметрией.

— А затем, — медленно произнес этруск, — я возвращаюсь на родину. Я предстаю перед лукумонами и докладываю, что Карфаген готов вступить в войну и сделать большую часть работы. И лукумоны в ужасе от того, что вы заберете себе всю Корсику, немедленно выделят мне и корабли, и солдат, чтобы не упустить остров.

— В точку, — удовлетворенно кивнул Бостар. — Если мы все сделаем правильно и сыграем на их взаимной жадности и страхе, мы стянем в одну точку две огромные армии. Численность войск будет равной, обе стороны внесут равный вклад. Мы с тобой раздавим фокейцев в лепешку, а затем честно поделим трофеи, рабов и славу. И все останутся в выигрыше. Кроме греков, разумеется.

Ларс посмотрел в свой кубок. План был гениален в своей наглости. Но это была ходьба по лезвию ножа над пропастью.

— Это колоссальный риск, Бостар, — ровным тоном заметил он, хотя внутри него уже ревел пожар амбиций. — Это игра, в которой малейшая оплошность означает мучительную смерть.

Бостар пожал плечами с полным, аристократическим равнодушием.

— Всегда есть другой путь. Магон сказал мне, что он у тебя в долгу — ты хорошо сражался рядом с ним за его палубу. Завтра он просто подбросит тебя на Корсику, как и договаривались. Ты закроешься в осажденной крепости, будешь жрать гнилое зерно и отбиваться от греческих стрел, пока не сгниешь. А мы с госпожой Аришат навсегда забудем об этом утреннем разговоре.

«Ну уж нет», — мысленно оскалился Ларс. Только полный безумец или трус откажется от возможности разыграть такую партию на шахматной доске великих держав. Пусть даже эта партия в конце концов приведет его прямо в холодные объятия подземного бога Мантуса. Жить ради того, чтобы считать козлят в Тархуне, он больше не мог.

Ларс протянул руку через стол. Бостар, сверкнув глазами, крепко перехватил его запястье по обычаю воинов. Они ударили по рукам.

— Замечательно, — суффет откинулся на подушки, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Подготовка бумаг и подарков для Сената займет несколько дней. Как только «Клык Баала» залатает свои раны на верфи, Магон отвезет тебя в Карфаген.

Когда Ларс вернулся в душный торговый дом фактории, солнце уже стояло в зените. Он нашел Мания на внутреннем дворе — молодой римлянин с остервенением точил свой короткий меч о точильный камень, явно страдая от безделья. Увидев этруска, центурион вопросительно поднял брови.

— Собирай свои вещи, римлянин, — бросил Ларс, проходя мимо него к лестнице. — Мы не плывем на Корсику.

Маний нахмурился, перестав точить клинок:

— А куда же мы плывем? Домой?

Ларс остановился, обернулся и посмотрел на грубое, покрытое шрамами лицо своего спутника.

— Мы плывем в Карфаген, Маний Валерий. В самое сердце их империи.

Глаза римлянина расширились, а затем его лицо расплылось в широкой, совершенно мальчишеской улыбке, полной дикого восторга. Он направлялся на унылый, дикий остров, заросший лесами, а вместо этого судьба дарила ему шанс увидеть величайший город западного мира, о богатстве которого в Риме слагали шепотом легенды. Боги определенно любили тех, кто не боится проливать кровь.