Воин Двенадцати Городов

Глава 2. Провинциальные нравы

Спустя неделю пути по выжженным солнцем дорогам Кампаньи, долина Тибра встретила их густым, влажным воздухом. Рим шестого века этрусской эры вырастал из холмов не как сияющая мрамором столица, а как суровый, приземистый зверь, ощетинившийся частоколами и свежей каменной кладкой. Ларс Апунас не был здесь много лет, и то, что он видел сейчас, вызывало в нем сложное, царапающее гордость чувство. Город менялся. Земляные валы были укреплены туфом, а на деревянных надвратных башнях стояла стража — неподвижная, молчаливая, внимательно сканирующая горизонт. За городской чертой, на Марсовом поле, Ларс заметил тренирующиеся отряды. Сотни молодых парней, покрытых потом и дорожной пылью, слаженно отрабатывали удары тяжелыми деревянными мечами по вкопанным столбам. На трактах им то и дело попадались вооруженные конные разъезды, жестко проверявшие повозки купцов и отпугивавшие разбойников. Как полководец, чья жизнь зависела от дисциплины, Ларс не мог не восхититься этой суровой, лишенной всякого изящества военной машиной. Местные воины — они называли себя «милитами», ополчением, но двигались как профессионалы — явно готовились к чему-то большему, чем защита стад.

Но как этруск, как аристократ Двенадцати городов, Ларс смотрел на это с нарастающей, холодной тревогой. Рим был всего лишь вассалом, буферной зоной. Здесь, в тесноте кривых улиц, варилась опасная, гремучая смесь из коренных латинов, суровых горцев-сабинов и этрусской знати, которая и держала власть. На Капитолии сидел царь из древнего этрусского рода Тарквиниев, но этот город подчинялся ему не из благоговения перед кровью, а из прагматичной выгоды. И эти вассалы становились слишком своенравными. Ларс смотрел на мускулистые спины тренирующихся копейщиков и думал о том, что вчера эти люди не пришли на берега Падуса, хотя клялись прислать две когорты. Их отсутствие могло стоить Этрурии армии. Что они сделают завтра? Куда они повернут эти новые, выкованные по этрусскому образцу мечи, когда почувствуют свою силу?

Его размышления прервались, когда они въехали в квартал знати. У ворот просторного, но напрочь лишенного привычной для Тархуны барочной роскоши дома их уже ждали. Навстречу Велии бросилась ее старшая сестра, Тития. Женщины обнялись с визгом, присущим скорее простолюдинкам, чем дочерям лукумонов. Тития была замужем за Авлом, одним из влиятельных местных патрициев, который сейчас находился на инспекции городских стен и должен был вернуться лишь к ужину. Дом оказался шумным, пахнущим жареным чесноком, оливковым маслом и детским криком — под ногами путались четверо крепких, загорелых мальчишек. Ларс машинально потрепал по голове старшего, почувствовав короткий, болезненный укол где-то под ребрами. Вся его жизнь состояла из походов, крови и перерезанных глоток; его семя оседало на шкурах походных шатров, а не в утробе жены. Времени на то, чтобы оставить наследника, у него просто не было, и этот чужой, пульсирующий жизнью дом лишний раз напоминал ему о собственной смертности.

Увидев, как муж мрачнеет, Велия переглянулась с сестрой, и Тития, хлопнув в ладоши, приказала рабам готовить воду. Огромных общественных терм с мозаиками и сложной системой подогрева полов, как на юге, в Риме еще не строили — это был грубый город, не терпевший излишеств. Но в доме Авла имелась своя просторная бальнея, выложенная темным камнем, с глубоким бассейном, куда рабы непрерывно лили горячую воду из медных котлов. Местные нравы были простыми, почти первобытными, лишенными утонченного придворного стыда, поэтому в теплую, парящую полутьму купальни они спустились втроем.

Ларс погрузился в горячую воду, чувствуя, как она вымывает из мышц дорожную ломоту, и сквозь густой пар наблюдал за женщинами. Они сидели на каменной скамье, втирая друг другу в плечи благовонные масла. Ларс невольно поймал себя на циничном, сугубо мужском сравнении. Велия была подобна дорогому клинку — худая, гибкая, с острыми ключицами и маленькой, упругой грудью; в ней чувствовалась хищная, ядовитая грация. Тития же, родившая четверых, раздалась в бедрах, ее живот стал мягким, а грудь тяжелой, но в этой зрелой, пышной телесности была своя первобытная, темная притягательность, пахнущая молоком и потом. Ларс медленно провел мокрой ладонью по лицу, скрывая кривую усмешку. Если бы Велия могла читать его мысли в этот момент, она бы без колебаний перерезала ему горло его же бритвой, и никакая кровь Двенадцати городов ее бы не остановила.

Ближе к вечеру, когда тени удлинились, а в атриуме зажгли масляные светильники, семья собралась за грубым, дубовым столом. Вернулся Авл — тяжеловесный, пропахший кожей и железом человек с цепким взглядом, который приветствовал Ларса крепким рукопожатием воина, а не поцелуем придворного. Рабы только начали разносить жареную свинину и терпкое, неразбавленное сабинское вино, когда у ворот послышался шум, стук копыт и бряцание оружия. Авл ничуть не удивился, лишь удовлетворенно хмыкнул и кивнул жене. В атриум, откинув край простого шерстяного плаща, вошел немолодой, жилистый мужчина с обветренным лицом, в сопровождении всего пары телохранителей. На его пальце тускло блеснул массивный золотой перстень с печатью. Ларс замер, держа кубок на полпути к губам. Это был сам царь Рима. Владыка города, способного выставить тысячи копий, запросто зашел поужинать к одному из своих командиров, услышав, что к тому приехали знатные гости с севера. Ларс Апунас медленно опустил кубок на стол. Вот уж действительно, простая, немытая провинция, где цари ходят по улицам без свиты, а за столом не знают о ядах.

* * * * *

Ларс Апунас поднялся навстречу вошедшему, плавно и без малейшей тени удивления на бесстрастном лице. Он склонил голову ровно настолько, насколько подобало аристократу Двенадцати городов перед царем вассального Рима — с вежливым, холодным почтением, за которым скрывалась многовековая надменность его народа. Царь, чье обветренное лицо больше подошло бы центуриону, чем монарху, ответил широким жестом, приветствуя уважаемого гостя в своем городе. В его голосе не было дворцовой фальши, лишь усталая хрипотца человека, привыкшего отдавать приказы на ветру.

Хозяин дома, Авл, указал на главное место за грубым дубовым столом. Начался ужин. Разговор потек легко и непринужденно — обсуждали виды на урожай, цены на кампанское вино и погоду, которая в этом году была особенно безжалостна к пастбищам. Но напряжение, незримо висевшее под закопченными балками атриума, никуда не исчезло. Чуть позже Тития, обменявшись с мужем коротким, почти незаметным взглядом, мягко коснулась плеча сестры. Под благовидным предлогом — проверить, уснули ли непоседливые мальчишки, и распорядиться насчет десерта — она увела Велию на женскую половину дома. Тяжелый шерстяной занавес опустился за ними, отсекая лишние уши. Мужчины остались одни.

Царь отпил неразбавленного вина из глиняного кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и начал издалека. Он поинтересовался, как Ларсу, привыкшему к утонченной архитектуре Ватлуны и Тархуны, нравится этот суровый город на семи холмах. Ларс ответил с идеальной дипломатической вежливостью, но не кривя душой: он как солдат высоко оценил свежую каменную кладку стен, жесткий порядок на дорогах, очищенных от разбойников, и выучку местных легионеров, чьи тренировки он наблюдал за воротами.

— Крепкий щит на южных рубежах Этрурии, — подытожил Ларс, глядя царю в глаза.

Царь криво усмехнулся.

— До нас дошли вести с севера, — произнес он, перекатывая кубок в узловатых пальцах. — Говорят, воды Падуса стали красными от крови кельтов. Это великая победа, Ларс Апунас. Твое имя теперь звучит на каждом форуме.

— Тем более жаль, — голос Ларса стал тихим, но резал, как обсидиановый нож, — что ваших копий не было рядом с нами, чтобы разделить эту славу. И этот триумф.

Повисла тяжелая, густая пауза, в которой было слышно лишь потрескивание масла в светильниках. Царь не отвел взгляда. Когда он заговорил, в его словах прозвучала неприкрытая горечь:

— Если бы я отправил свои легионы на север, Ларс, по возвращении я бы нашел городские ворота запертыми. Я сижу здесь, на Капитолии, как на жерле извергающегося вулкана. Мои подданные — латины, сабины, патриции, плебеи — больше не хотят умирать за интересы Двенадцати городов. Они смотрят на север и видят лишь высокомерных господ, требующих крови. Они верят, что их ждет собственное великое будущее. И собственное царство.

Авл, до этого хранивший молчание, дипломатично кашлянул:

— Полагаю, мой царь, каждый уважающий себя народ Ойкумены мечтает о великом будущем и господстве над соседями. Такова природа людей.

Ларс задумчиво кивнул, соглашаясь со словами Авла, и в этот момент его словно ударило молнией. Мысль, вспыхнувшая в сознании, была настолько опасной и грандиозной, что он тут же загнал ее глубоко внутрь, боясь, что она отразится на его лице. Ответ на вопрос, мучивший его долгие месяцы, лежал прямо перед ним, на этой грязной границе этрусского мира. Единая, могучая империя… Ни один из Двенадцати городов никогда не склонит голову перед другим. Они утопят Этрурию в крови, но не признают гегемонию соседей. Но что, если империю скует железом тринадцатый город? Что, если этот дикий, голодный, растущий как на дрожжах Рим станет тем самым мечом, который разрубит узел их вечных распрей?

— Я, пожалуй, задержусь здесь ненадолго, — как бы между прочим бросил Ларс, делая глоток вина. — Хочу лучше узнать этот город.

Царь издал короткий, сухой смешок, в котором звучала обреченность.

— Гости в Риме сколько пожелаешь, полководец. Заодно спланируешь, как будешь осаждать эти самые стены и подавлять восстание римлян, когда оно вспыхнет.

Ларс чуть приподнял брови:

— Все действительно так плохо? Мятежные помыслы зашли так далеко?

— Не сегодня, — покачал головой царь, — и не завтра. Может, даже не через десять лет. Но рано или поздно этот нарыв лопнет. Вопрос лишь в том, кто будет держать скальпель.

«А может, мне того и надо?» — холодно подумал Ларс, глядя на темные остатки вина на дне кубка.

В последующие несколько дней Ларс Апунас методично и целенаправленно изучал Рим. Он бродил по кривым, мощенным туфом улицам, вслушивался в многоязычный говор на рынках, присматривался к тому, как торговцы и ремесленники смотрят на проходящих мимо этрусских аристократов. Он снова и снова возвращался к городским укреплениям, оценивая их уязвимые места, и часами наблюдал за тренировками фаланги на Марсовом поле. Это была грубая, неотесанная сила, но в ней пульсировала первобытная жажда жизни, которой давно лишились пресыщенные столицы севера. Да, Рим определенно заслуживал самого пристального внимания. Но торопиться было нельзя. Любая искра сейчас могла сжечь его собственные замыслы дотла.

Он вернулся в дом Авла, когда солнце уже начало клониться к закату, раскрашивая небо над Тибром в цвет свежей крови. В атриуме его ждал сюрприз. На каменном столе лежал свернутый трубочкой пергамент, перевязанный шелковой нитью и скрепленный тяжелой восковой печатью с гербом верховного лукумона.

Ларс сломал печать и развернул послание. Текст был написан витиеватым, до тошноты вежливым слогом придворных писарей. Это выглядело как щедрое предложение, но между строк отчетливо читался приказ, не терпящий возражений. Письмо начиналось со слов: «Вы так поспешно и незаметно покинули священный форум после своего законного триумфа, Ларс Апунас, что мы были вынуждены послать гонца, дабы сообщить вам радостную весть…»

Пробежав глазами по строкам, Ларс сжал челюсти так, что скрипнули зубы, скомкал пергамент и в ярости швырнул его в стену. Комок с сухим стуком отскочил от камня и упал на мозаичный пол.

В комнату неслышно вошла Велия. Она посмотрела на скомканное письмо, затем на побелевшее от гнева лицо мужа.

— Что случилось? — тихо спросила она.

Ларс ответил не сразу. Его мозг лихорадочно просчитывал варианты. Неужели они что-то подозревают? Неужели кто-то из его доверенных людей проговорился о его амбициях? Или это просто инстинкт старых пауков, стремящихся убрать подальше слишком популярного в войсках генерала? В данный момент оставалось только догадываться.

— Совет Двенадцати нашел для великого полководца новую почетную миссию, — произнес он вслух, и каждое слово сочилось ядом. — На другой границе нашего прекрасного мира. На Корсике. Тамошних этрусских колонистов слишком сильно теснят греки-фокейцы, и лукумоны решили, что никто, кроме меня, не сможет возглавить оборону и спасти наши торговые пути.

Велия подошла ближе, ее глаза сузились.

— Тебя отправляют в ссылку.

— Разумеется, — Ларс горько усмехнулся и потер переносицу. — Они пытаются избавиться от меня. Отправить за море, где греческие пираты, штормы или лихорадка сделают то, на что не хватило смелости у галлов. Мы пытались сбежать от дворцовых интриг, моя дорогая, но они настигли нас и здесь.

Он замолчал, глядя на лежащий на полу пергамент. Ярость медленно отступала, оставляя место холодному, расчетливому разуму. Корсика. Остров лесов, диких племен и жестокой морской войны с эллинами. Далеко от Этрурии. Далеко от контроля лукумонов. У него будет свой флот, свои наемники и абсолютная власть наместника в условиях осады. Губы Ларса дрогнули в мрачной, почти хищной усмешке.

А почему бы и нет?

Боги любят шутить с судьбами смертных. Может статься, что на Корсике, как и в Риме, найдется что-то весьма интересное и полезное для его долгосрочных планов. В конце концов, чтобы выковать меч, нужен не только металл, но и огонь.

Ларс повернулся к жене, его глаза снова были ясными и жесткими.

— Пойду поговорю с царем, — бросил он, направляясь к выходу из атриума. — Нужно узнать, где здесь можно нанять надежный корабль до Корсики.