Воин Двенадцати Городов

Глава 12. Владыки Нового Города

На следующий день душное спокойствие гостиничного двора было нарушено мерным, тяжелым лязгом кованых сандалий. В ворота решительным шагом вошел карфагенский офицер, чей вид заставил кампанских наемников Ларса подобраться и схватиться за копья. Пуниец был облачен в роскошную анатомическую кирасу, обильно украшенную золотой чеканкой, а на его шлеме развевался пышный плюмаж из страусиных перьев. Это был не простой солдат, а официальный вестник могущественного Совета Ста Четырех. Холодно и чеканя каждое слово, он вручил Ларсу приглашение, вырезанное на тонкой пластине из слоновой кости: Совет готов выслушать полномочного посланника Двенадцати городов ровно через два дня.

Когда за офицером закрылись двери, Ларс взвесил в руке резную пластину, обдумывая ситуацию. Ожидание сводило с ума, а напряжение среди его гвардейцев росло. Горцы Кампании были созданы для войны, а не для сидения в тени пальм. Вызвав к себе рыжебородого Вибия, Ларс отсыпал ему щедрую горсть пунийских шекелей.

— Бери своих парней и идите в город, — скомандовал этруск. — Пейте вино, щупайте девок, деритесь в портовых тавернах, если кто-то косо посмотрит. У вас есть ровно сутки на то, чтобы выплеснуть дурную кровь. Но чтобы завтра к закату все стояли здесь на ногах. И не смейте попадаться городской страже.

Наемники не заставили просить себя дважды. Они вернулись на следующий день — помятые, пропахшие дешевым вином, чесноком и чужими духами, некоторые с разбитыми костяшками и свежими синяками, но абсолютно счастливые и расслабленные. Ларс безжалостно оборвал их похмелье. Оставшееся до аудиенции время гвардейцы провели, ожесточенно надраивая бронзовые панцири песком и уксусом, полируя шлемы и вычищая шерстяные плащи, чтобы предстать перед владыками Великого моря в идеальном виде.

В день заседания карфагенский офицер вернулся, на этот раз в сопровождении десятка рослых храмовых стражников. Ларсу вновь подали роскошный закрытый паланкин. Забравшись внутрь, этруск недовольно поморщился. Его мутило от этой тягучей, женственной роскоши. Он с тоской вспоминал упругую тряску боевой колесницы, запах конского пота и жесткую луку коня. Паланкин же казался ему позолоченным гробом.

Они прибыли к зданию Совета, располагавшемуся на склоне холма Бирса. Сооружение подавляло своей монументальностью. Это была колоссальная базилика, фасад которой подпирали два ряда исполинских колонн из желтого нумидийского мрамора. Широкие ступени вели к бронзовым дверям, сплошь покрытым искусными барельефами: военные корабли, пробивающие таранами вражеские суда, и морские чудовища, заглатывающие неудачников.

Оски Вибия по команде выстроились в непроницаемую красную стену у подножия ступеней — гвардии чужестранцев вход внутрь был строго воспрещен. Офицер провел Ларса и семенящего следом египтянина Сенемута под гулкие своды. Их оставили в прохладной, отделанной лазуритом приемной. Ждать пришлось долго: из-за тяжелых дверей доносились приглушенные голоса, там выступали другие просители — вероятно, вожди ливийских племен или торговцы из Иберии. Наконец двери медленно распахнулись.

Зал заседаний Совета Ста Четырех оказался поистине колоссальным. В воздухе стоял густой запах дорогого фимиама, старого пергамента и невидимой власти. На амфитеатром уходящих вверх рядах из ливанского кедра сидели сотни людей. Когда Ларс вошел, сотни глаз устремились на него. Взгляды были самыми разными: жабоподобные купцы смотрели оценивающе, прикидывая его стоимость в талантах серебра; изнеженные придворные лизоблюды — с нескрываемым высокомерием; но были там и суровые, покрытые шрамами от соли и стали великие капитаны Карт-Хадашта, те самые люди, чьи корабли нанесли на карту границы Ойкумены. Они смотрели на Ларса с холодным интересом хищников. Скользя взглядом по рядам, этруск заметил знакомое тяжелое лицо старика Эшмуниатона, который едва заметно прикрыл веки в знак приветствия, и того самого изнеженного «красавчика» из покоев Гимильки — он что-то ядовито шептал на ухо соседу.

Но главное внимание Ларса было приковано к возвышению в центре зала. Там, на креслах из слоновой кости, восседали двое верховных суффетов в мантиях чистейшего пурпура, а между ними, на троне, украшенном золотыми львиными головами, сидел сам царь Карфагена. Магон Старший. В отличие от расшитых золотом сановников, стареющий монарх был одет в простой, но безупречно белый лен, а его голову венчал тонкий золотой обруч. Его седая борода была коротко острижена, а глаза напоминали два куска серого кремня. В эту эпоху царская власть в Карфагене еще была огромной, и именно этот человек держал в руках ключи от войны и мира.

Один из высших чиновников, стоявший у подножия трона, ударил серебряным жезлом в мраморный пол. Зал стих.

— Новый Город приветствует посланника Двенадцати Городов Севера, — гулко произнес чиновник. Сенемут, стоя на полшага позади Ларса, мгновенно и почти беззвучно переводил каждое слово. — Совет Ста Четырех и великий царь Магон готовы тебя выслушать. Говори.

Ларс сделал шаг вперед и поклонился. Не слишком низко, чтобы не показаться раболепным, но с безупречным достоинством аристократа, отдающего дань уважения равным. Затем он заговорил. Голос полководца, привыкший перекрывать шум битвы, легко заполнил огромный зал. Он изложил свой план: Корсика, зажатая в клещи двух великих флотов. Изгнание греков. Справедливый дележ трофеев, рабов и древесины. И, главное, — надежный, мирный северный фланг для карфагенской Сардинии. Сенемут переводил виртуозно, облекая суровые военные термины этруска в гладкую, убедительную пунийскую речь.

Когда Ларс закончил, он подал короткий знак рукой. В зал вошли несколько его рабов, согнувшись под тяжестью кедровых сундуков. Ларс потратил на их содержимое почти все остатки серебра, полученного от Бостара. Он прекрасно понимал, что пытаться удивить богатейший город мира золотом или тканями — глупо. Поэтому на рынках Сардинии он искал экзотику.

Сундуки были открыты. Из первого рабы извлекли и разложили на мраморе великолепные, густые меха: шкуры белоснежных северных медведей и серебристых песцов, добытые дикими племенами за Альпами и перекупленные этрусскими купцами. В Карфагене, не знавшем снега, такой мех был мифической редкостью. Из второго сундука достали глыбы балтийского янтаря — «слез солнца» — некоторые из которых были размером с человеческий кулак и хранили в себе застывших навечно древних насекомых. Из третьего извлекли тяжелые железные мечи работы кельтских кузнецов: их клинки, выкованные из метеоритного «звездного металла», покрывал причудливый, текучий узор.

Тишина в зале стала осязаемой. Оценивающие взгляды купцов вспыхнули неподдельным, жадным интересом. Экзотика сработала.

Только тогда царь Карфагена впервые подался вперед. Магон Старший не стал разглядывать дары. Его кремневые глаза буравили Ларса. Когда он заговорил, его голос был негромким, но заполнил каждый уголок базилики:

— Мы выслушали тебя, этруск. Твои слова имеют вес, как и твоя сталь. Новый Город взвесит твое предложение на весах своей выгоды. В свое время мы примем решение и сообщим тебе нашу волю.

Сенемут поспешно перевел слова царя. Ларс прекрасно понял неписаные правила дипломатии — аудиенция была окончена. Он снова учтиво поклонился, развернулся и, не оглядываясь, покинул зал заседаний.

Оказавшись на залитой солнцем площади, этруск глубоко вдохнул горячий воздух. Что ж, его выслушали. Его не подняли на смех и не выгнали взашей. Он забросил крючок с очень вкусной наживкой прямо в пасть левиафану. Это был еще один маленький шаг, еще один скромный успех, но это был успех, дававший надежду на великую партию.