Воин Двенадцати Городов

Глава 18. Пейзаж после битвы

Несколько дней спустя Великая песчаная буря казалась лишь дурным сном, но ее скрипучее дыхание все еще чувствовалось на зубах и в складках одежды. Карфагенская армия, изрядно потрепанная, покрытая коркой из пота и пыли, но не сломленная и сохранившая боевой порядок, осторожно продвигалась на юг. Закарбаал вел свои войска вглубь вражеской территории не для нового сражения, а чтобы закрепить за собой поле боя и убедиться, что угроза миновала.

К полудню на горизонте показалось облако пыли. Это возвращались высланные вперед разъезды нумидийской легкой конницы. В центре пыльного облака скакало несколько всадников в незнакомых одеяниях — послы гарамантов.

Закарбаал приказал разбить походный шатер прямо на иссушенной земле, чтобы принять прибывших. Как опытный политик и военный, он предпочел выслушать стороны по очереди. Сначала в шатер, где присутствовал Ларс и другие старшие офицеры, вошел командир разведчиков.

Склонив голову, покрытую слоем рыжей пыли, разведчик доложил с плохо скрываемым торжеством:

— Мой генерал, великой армии пустыни больше нет. Буря и ваши мечи сделали свое дело. После отступления от соленого озера и гибели их верховного вождя — того самого, которого зарубил этот северянин, — среди дикарей началась грызня. Вражеский альянс распался в первый же день. Эфиопы, троглодиты и гетулы забрали своих уцелевших воинов и разбежались по своим норам, проклиная гарамантов. О продолжении их похода на север не может быть и речи. Оставшиеся отряды Гарамы поспешно отступают к своим глубоким оазисам.

Закарбаал удовлетворенно кивнул и жестом приказал ввести послов.

Вошедшие гараманты ничуть не походили на побежденных дикарей, молящих о пощаде. Высокие, закутанные в синие ткани, скрывающие лица до самых глаз, они вели себя с ледяной, вызывающей надменностью. Это была классическая хорошая мина при плохой игре. Их предводитель заговорил на ломаном пунийском, его голос звучал высокомерно и сухо:

— Владыки Гарамы приветствуют генерала Карфагена. Мы пришли предложить мир, ибо пролито достаточно крови. Наш поход на север был вызван лишь одной причиной: ваши алчные таможенники и патрули перекрыли наши древние торговые пути, лишив нас законного серебра. Слухи о том, что мы шли завоевывать Новый Город — наглая ложь, распущенная вашими же врагами, чтобы стравить нас. Мы готовы повернуть колесницы назад и забыть об этой досадной стычке, при условии, что торговые пути к побережью будут заново открыты для наших караванов.

Ларс, стоявший в тени за спиной Закарбаала, едва заметно усмехнулся. Досадная стычка. Орда в несколько десятков тысяч копий, боевые колесницы и мобилизация всей пустыни — и все это ради «открытия торговых путей». Наглость гарамантов вызывала невольное уважение.

Закарбаал, чье лицо оставалось непроницаемым, как бронзовая маска, выдержал паузу. Он прекрасно понимал, что его армия измотана, слоны ранены, а вода на исходе. Гнаться за гарамантами вглубь Великого Песчаного Моря было бы самоубийством.

— Ваше предложение разумно, — холодно и веско ответил карфагенский полководец. — Окончательное решение о границах и торговых пошлинах примет Совет Ста Четырех в Карт-Хадаште. Но я не вижу причин, по которым мы не могли бы заключить предварительный мир прямо сейчас и остановить кровопролитие.

Когда формальности были улажены и надменные послы пустыни, получив гарантии перемирия, покинули шатер, Закарбаал тяжело опустился на походный стул. Железный генерал вдруг показался очень уставшим стариком. Он потер покрасневшие от песка глаза и процедил сквозь зубы:

— Пусть думают, что обманули нас. Пусть возвращаются в свои пески. Но рано или поздно, когда Карфаген не будет отвлечен войнами в Сицилии и Ливии, мы соберем такую армию, от которой не спасет ни одна буря. Мы придем на юг и растопчем их оазисы в пыль. Никто не смеет угрожать Новому Городу и уходить безнаказанным.

Ларс Апунас молчал, глядя на пунийца. Но в голове этруска, подобно ударам кузнечного молота, билась совершенно иная мысль. Он вспомнил своих кампанцев, марсов и умбров. Сброд варваров-наемников, которые только что выдержали удар африканских колесниц, перенесли невыносимый зной и не дрогнули.

«А что, если Карфаген не успеет этого сделать? — холодно подумал Ларс, переводя взгляд на выход из шатра, за которым палило чужое солнце. — Что, если однажды это сделают мои наследники?»

В эти тяжелые дни, пропитанные кровью и потом, он окончательно понял одну простую истину: италийцы могут сражаться в Африке ничуть не хуже, чем аборигены. У них достаточно ярости, стали и дисциплины, чтобы покорить эти земли. Африка не была неприступной крепостью для северян. Тем более что сами пунийцы — высокомерные владыки Карфагена — тоже не были здесь аборигенами. Они были точно такими же пришельцами из-за моря, торговцами из далекой азиатской Финикии, просто приплывшими сюда на пару веков раньше. Если одни чужаки смогли выстроить здесь империю, что мешает другим чужакам, с более острыми мечами, однажды прийти и забрать ее?..

Снаружи протяжно и хрипло запели медные трубы. Приказы были отданы. Карфагенская армия, выполнившая свою задачу, тяжело разворачивалась в походные колонны. Поднимая в небо новые тучи пыли, войска поворачивали на север, в сторону Карфагена, где Ларса Апунаса ждала самая важная битва — битва в кулуарах Совета Ста Четырех.