Выбор решения

Новая должность

Мне трудно было с Полиной: понять ее, найти ту ровную линию отношений, которая цементирует семью, я или не умел, или мало старался. Она соглашалась, что у меня много работы — и по рассмотрению дел и общественной — и что поэтому я зачастую поздно прихожу домой. Но, соглашаясь, тут же ставила мне неприемлемые условия, и наш разговор заканчивался размолвкой, после которой Полина умолкала на неделю, а то и на две.　

Нельзя требовать от меня невозможного, — пытался я убедить жену. — В суде целый день люди, и лишь вечером можно всесторонне поразмыслить над делом, сосредоточиться… К тому же очень часто мне приходится читать лекции, участвовать в вечерах вопросов и ответов на юридические темы. А там еще разные собрания и заседания… Ты не забывай, Поля, что я не только судья, но и депутат городского Совета.　

Мои слова отскакивали от нее, как гравий из-под колес автомашины. Полина недовольно хмурилась, быстро ходила по квартире, демонстративно не слушая и не замечая меня, и гремела на кухне кастрюлями больше обычного. Но если бы я сказал, что буду каждый день приходить домой в семь вечера, все наверняка изменилось бы. Однако я не мог этого сказать: мои обязанности были весьма серьезны, и выполнять их следовало неукоснительно. Так я понимал свой служебный долг, и изменить ему, даже в угоду жене, не мог.　

Через некоторое время наши взаимоотношения восстанавливались сами собой. Полина полностью отходила, мы смеялись и шутили, вспоминая свою размолвку как нечто случайное и ненужное.　

— Вот я, — сказала как-то она, — не последнее лицо на шахте — экономист, и работы у меня невпроворот, но стараюсь укладываться в восемь часов…

— Ой-ли, — прервал я. — А в конце квартала, когда отчеты пойдут, кто тебя будет встречать между одиннадцатью и двенадцатью вечера?　

— Ты, Мишуня, конечно, ты…　

Она лукаво улыбнулась и, довольная собой, упорхнула на кухню. И не верилось в эти минуты, что между нами были разногласия и отчуждение, длившиеся целые долгие две недели.　

Пока Полина училась в институте, мы жили врозь, встречались в каникулы и праздники. И радость этих встреч скрашивала разлуку. Но в один осенний вечер она вернулась в Терновск и сказала:　

— Вот я и дома, в своей квартире. И не нужно возвращаться в общежитие.　

— А институт? — удивленно спросил я.　

— Перешла на заочный факультет.　

— Но раньше ты ничего не говорила мне об этом.　

— Хотела сделать тебе сюрприз. Ты рад?　

Я не знал, что ответить. Оставалось до окончания учебы немногим больше года, на заочном же этот срок удлинится вдвое.　

— Все-таки надо было посоветоваться.　

— Ни капельки не надо. — Она привстала на цыпочках, прижалась ко мне прохладной, щекой. — Едем в отпуск.　

— В Сухуми? Там сейчас бархатный сезон в разгаре.　

Она отошла от меня и, заломив руки за голову, сладко потянулась.　

— Давай завалимся к маме в Стожково. Там свежий воздух плюс физический труд…　

— Убирать буряки и ломать кукурузу на приусадебном участке?　

— И еще крышу надо отремонтировать. Мама писала, что в дождь вода протекает сквозь потолок.　

— Ладно, Поля. На днях оформлю отпуск.　

— Какой же ты молодец, Мишуня! — Она бросилась ко мне, схватила меня за руки и закружила по комнате, напевая: — Мы поедем, мы помчимся, тра-ля-ля…　

В деревне мне понравилось. После судейского кресла приятно было размяться на срежем воздухе. Клавдия Ивановна, мать Полины, ухаживала за нами, словно за маленькими детьми, готовила вкусные завтраки и обеды. Правда, погода не баловала. И все равно, прогуливаясь с Полиной по улице, мы ощущали над собой голубое небо, хотя с него срывался нудный дождь. Нам встречались школьники, мамы с колясками. Полина вздыхала и говорила: «Вот бы и нам ребеночка…» Я молчал. Слова и вздохи Полины о ребенке мной воспринимались с некоторым недоверием. Однажды у нас состоялся разговор о том, чтобы взять сына из детского дома, когда Полина окончит институт. «Это не выход из положения, — заявила она. — Чужое дите, сколько его не воспитывай, так и останется чужим. Спокойнее жить вдвоем». На том и порешили. Теперь же Полина снова напомнила мне о ребенке. Зачем? Может быть, изменила свое мнение?　

Месяц пролетел быстро, мы возвратились домой. Полина поступила работать на шахту «Центральная», расположенную на окраине Терновска. Потянулись трудовые дни. Романтика, которая жила в наших постоянных встречах и расставаниях, поблекла. Полина все чаще меня огорчала. Она равнодушно относилась к юриспруденции и на мою работу смотрела, как на что-то лишнее в нашем обществе. «По-моему, должно быть так: поймали, скажем, вора, и нечего с ним нянчиться, — рассуждала она. — По закону ему полагается, допустим, пять лет, вот пусть и получает их. И незачем суды устраивать». «Кто-то же должен назначить эти пять лет», — возражал я. Она несколько, секунд размышляла, затем отвечала: «Пусть это будет прокурор, ему ведь дано право арестовывать человека…»　

Она, конечно, знала, хотя и в общих чертах, что к чему. Но говорила так, чтобы лишний раз подчеркнуть свое отрицательное отношение к моему труду.　

Семейная жизнь — далеко не всегда праздник, она соткана из серых будней, и к ним я относился терпимо, делая все, чтобы не причинять огорчений своей жене. Мне казалось, что со временем наши характеры притрутся, отшлифуются, трудности пройдут и мы вступим в полосу полного понимания.　

В Терновск внезапно приехал председатель областного суда Подопригора. Он попросил меня дать ему несколько дел — уголовных и гражданских, которые были недавно рассмотрены, сел в стороне за небольшим столиком и принялся их читать. Мне же председатель сказал, чтобы я не обращал на него внимания и занимался своей работой.　

Я начал прием граждан. Все было, как обычно: давал консультации, разбирался с заявлениями и жалобами, отвечал на телефонные звонки. Но вот в кабинет вошла женщина в поношенном плаще, губы ее дрожали, и она, не обращая внимания на Подопригору и секретаря, которая сидела тут же, у стола, громко разрыдалась. Это были истица Жигулина, ее гражданское дело рассматривалось у нас в суде.　

— Что же это получается?.. Что получается?.. — всхлипывала она и, не ожидая ответа, продолжала сквозь слезы: — Опять будет суд, опять начнется нервотрепка!..　

— Решение по вашему делу отменено, — сказал я и посмотрел в сторону Подопригоры. — Областной суд считает, что выдел части дома в виде денежной компенсации бывшему вашему мужу противоречит требованиям закона.　

— Бессердечные люди в вашем областном суде! — крикнула Жигулина. — У меня двое детей, им надо где-то жить… А у него — квартира у матери из двух комнат, и у полюбовницы — свой дом.　

Подопригора оторвался от чтения и, поправив очки, уставился толстыми стеклами на жалобщицу.　

— Сколько в доме комнат? — спросил он.　

Жигулина глянула на председателя и, вытирая слезы тыльной стороной ладони, ответила:　

— Комната и кухня. А что?　

— Дайте-ка я посмотрю это дело, — сказал Подопригора.　

Секретарь принесла тонкую папку в синей обложке, в ней было подшито десятка два листов. Председатель посмотрел план домостроения, внимательно почитал остальное.　

— Вы не волнуйтесь, товарищ Жигулина, мы разберемся…　

— Извиняюсь, а кто же вы будете? — спросила женщина, недоверчиво глянув на Подопригору.　

— Я председатель областного суда, — представился он.　

Жигулина подхватилась со стула и шагнула к столику, за которым сидел Подопригора.　

— Вот видите, товарищ председатель, как там у вас судят? Нам и троим не очень уж просторно в хате, а тут еще хотят поселить моего мучителя со своей фифой… Так что же это будет за жизнь?　

— Не волнуйтесь, гражданка, вы останетесь с детьми в своем доме, — пообещал Подопригора.　

— Спасибо вам, товарищ председатель, — поблагодарила Жигулина. Глаза у нее высохли, и она радостно улыбнулась.　

Когда мы остались вдвоем, Подопригора сказал:　

— У нас формально подошли к разрешению этого дела. Но и вы, Михаил Тарасович, неполно исследовали его. Ведь заключения бюро технической инвентаризации в деле нет.　

— И так видно, что дом не подлежит разделу.　

— Оно-то, может, и видно, но официальный документ об этом должен быть в деле.　

— Лидия Григорьевна уже запросила БТИ и по получении акта назначит дело к слушанию.　

— Вот и хорошо. Но вы проследите, Михаил Тарасович, за этим делом. Впрочем, я поговорю с Лидией Григорьевной сам. — Он снял очки, протер их. — Может статься, что вы к тому времени уже не будете в суде.　

Я удивленно посмотрел на Подопригору, не понимая, куда он клонит. За мной вроде бы ничего такого не числилось, чтобы досрочно отзывать меня с судейской должности. Я покраснел и тем выдал свое волнение.　

— Успокойтесь, Михаил Тарасович, — Подопригора встал и прошелся по кабинету. Он был невысок ростом, подтянут и лысоват. — Есть мнение, — продолжал он, — рекомендовать вас на должность члена областного суда. Как вы на это смотрите?　

Предложение было для меня полнейшей неожиданностью. Раньше я не помышлял о выезде из Терновска, где произошло мое становление как судьи и человека. Зачем же ехать в Углеград и там начинать все сначала? Но с другой стороны — заманчиво жить в большом городе, решать сложные проблемы, направляя судебную практику.　

— Обдумайте все хорошенько. Но мой совет: принять предложение.　

Подопригора уехал, сказав, что на размышления дает мне двадцать четыре часа. Отсчет времени начался. И уже ничто не могло остановить его. Я должен был решить, взвесив все «за» и «против».　

Так бывает и в совещательной комнате, когда всем существом воспринимаешь, что люди ждут назначенного часа, когда должен быть оглашен приговор, а перед тобой чистый лист бумаги и путаница в голове: одни доказательства уличают, другие оправдывают. Чему верить, что взять за основу? А стрелки бегут, бегут.　

Я снял трубку (тут хоть позвонить можно и посоветоваться, а в совещательной и этого нельзя) и начал набирать номер Ткачева, но вдруг передумал: нечего обременять секретаря горкома своими заботами. К тому же он лицо до некоторой степени заинтересованное. На мое место надо подбирать кандидатуру, готовить выборы. Все это не так уж просто. Ткачев наверняка не посоветует уезжать из Терновска. Я поймал себя на мысли, что решение уже принято и остается сказать лишь одно слово: «согласен» — и закрутится бумажная карусель вокруг моей персоны. Характеристики, представления, резолюции, решения и многое другое, что, в конце концов, приведет меня на новую должность. Но пока я не мог сказать это слово «согласен», надо было еще посоветоваться с Полиной.　

Вечером, когда она пришла с шахты, усталая и чем-то недовольная, я не решался сразу начать с ней разговор. Мы молча поужинали. Полина принялась мыть посуду. Но я не уходил из кухни, продолжая сидеть за столом и обдумывая, как лучше сообщить жене о предстоящем переезде в Углеград. Закончив свою работу, она подошла ко мне и тоже села за стол.　

— Ты что это, Мишуня, сегодня какой-то не такой, будто встревожен чем-то?　

Я решил сразу не раскрывать своего секрета и в свою очередь спросил:　

— И ты вроде бы не в своей тарелке.　

— У меня мелкие неприятности — надо план по труду переделывать заново. А у тебя?　

— Хочешь жить в Углеграде?　

— Допустим.　

— Мне предлагают работу в областном суде.　

— Кем?

— Членом суда.　

— А квартира будет?　

— Я об этом не спросил. Но думаю, что жильем нас обеспечат.　

— Мне нужно не какое-то жилье, а такая вот, — и она обвела кухню своей маленькой рукой, — как эта, квартира.　

Не думалось мне, что наш разговор сведется только к квартире. Полина не поинтересовалась, какая предстоит работа, справлюсь ли я с ней, да и вообще не высказала своего мнения, резонно ли нам покидать полюбившийся Терновск.　

Мы начали совместную жизнь в общежитии, в маленькой комнатке, где были стол и два стула и никаких коммунальных удобств. Обедали в шахтной столовой, завтракали и ужинали всухомятку, обходясь колбасой и чаем. И если кто из нас и высказывал неудовольствие, так это я. После того, как меня избрали народным судьей, стал каждый день ездить в Терновск. Но рейсовых автобусов тогда еще не было, и приходилось добираться с шахты «Капитальная» в город на попутном транспорте, а зачастую и пешком. И когда я ворчал, Полина весело успокаивала меня:　

— Подумаешь, каких-то восемь километров прошел, тебе полезно. Ведь целый день сиднем сидишь в своем судейском кресле. — И она усаживалась на стул, подвигала к себе лист бумаги и, строго глядя на меня, спрашивала: — Так вы, значит, не признаете себя виновным?.. Хулиганите, избиваете жену — и не признаете… И совсем зря: за признание меньше наказания. В противном случае получите на всю катушку.　

— Ну что ты, Поля? Разве может судья так разговаривать?　

— Однажды я уже была в народном суде, когда там слушали дело десятника Клевцова за нарушение техники безопасности, и слышала…　

— Вот ты и попалась: как же мог судья спрашивать у Клевцова о хулиганстве, если тот обвинялся за нарушение правил техники безопасности.　

— Вначале было дело о хулиганстве, а потом уже судили Клевцова. Так-то!　

— А кто был судья? Панас Юхимович?　

— Не-е. Какой-то лысый дяденька.　

— Это заместитель из народных заседателей, и он, конечно, не все знает о том, как вести себя в роли председательствующего. Но ничего, научится.　

Мы спорили и смеялись, и ничто, никакая квартира, не висела над нами дамокловым мечом…　

А теперь почему-то все изменилось. И наше будущее вроде бы и не волнует Полину. Наверное, это пройдет. Просто она не в настроении, и я некстати затеял этот разговор о переезде.　

— Ладно, Поля, — примирительно сказал я. — Насчет квартиры еще точно ничего не известно. Это дело будущего. А сейчас нам надо решить основной вопрос: переходить мне на новую работу или нет?　

— Ты уже решил, чего же спрашиваешь?　

— Я хочу знать твое мнение.　

— Поступай, как считаешь нужным.　

— Стало быть, мне можно давать согласие?　

— Но учти: по чужим углам я скитаться не намерена.　

— Опять квартира!　

— А ты не повышай голоса! — рассердилась Полина и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.　

Дальше вести разговор было бесполезно. Мое желание спокойно обсудить с женой предложение Подопригоры не сбылось. Ну и ладно: она будет поставлена перед свершившимся фактом и переезд примет как должное. И на новом месте жизнь у нас пойдет по-новому. На это я очень надеялся.　

Квартира была обещана. Не сразу, а через некоторое время (какое именно, Подопригора не уточнил). Мне как-то неудобно было ставить одним из условий, по понятиям Полины — главным, срочное обеспечение жильем. Я считал, что основное и принципиальное во всем этом — моя способность осилить новые обязанности. Подопригора был уверен, что я подхожу на должность члена областного суда: «У тебя есть жизненный опыт: воевал, работал проходчиком, имеешь высшее образование. К тому же, и в народном суде зарекомендовал себя с лучшей стороны». Его уверенность передалась и мне. «А почему бы и нет?» — спрашивал я себя, подстрекаемый честолюбивыми мыслями.　

О предложении председателя я помалкивал: моя кандидатура могла и не пройти. Но, оказалось, прошла. Это я почувствовал по тому тону, с которым обратился ко мне Ткачев на сессии городского Совета.　

— Неужели у тебя, Михаил Тарасович, в Терновске мало дел? — спросил он, но его бас не был осуждающим, скорее всего он был шутливым. — И не возражай — мало, особенно после того, как нам в город дали единицу народного судьи. Тебе надо объем побольше и помасштабнее. Как говорится, большому кораблю…　

— Мне предложили пуститься в это плавание, — мягко прервал я секретаря горкома, — хотя я и не считаю себя тем кораблем, на который вы, Денис Игнатьевич, намекаете…　

— Не надо скромничать: ты уже не тот зеленый юрист, каким был когда-то… Подопригора называет тебя маяком.　

— И вы не возражаете против моего перевода?　

— Представь себе, нет: кадры должны расти.　

Я как-то не подумал раньше, что стал «кадром». Впрочем, обижаться не на что: так уж заведено называть тех, кого увольняют и принимают на работу, понижают и повышают. Меня переводили. Но было ли это повышением — затрудняюсь сказать. Председатель городского народного суда и член областного суда — эти должности и сходны между собой и в то же время различны. И в Терновске, и в Углеграде основной обязанностью было и останется — решать дела. Однако в областном суде, в отличие от народного, строгое разграничение обязанностей. Там две судебные коллегии — по уголовным и гражданским делам. Я буду в одной из них, и, значит, объем моей деятельности не станет шире, как об этом говорил Ткачев. Мне придется специализироваться в каком-то одном направлении. Зато само это направление более точное и объемное. Если народный судья порою что-то может представлять односторонне, то член областного суда обязан во всем разбираться до тонкости, досконально знать закон и уметь его правильно применять.　

Я сидел в сессионном зале, краем уха слушал ораторов, но все мысли были о новой работе. После разговора с Ткачевым не оставалось сомнений в том, что мои дни в Терновске сочтены. И эта мысль щемящей болью отдавалась в сердце.