Выбор решения

Из хулиганских побуждений

Мои коллеги находились в командировке, я был в кабинете один и изучал кассационные дела. Вдруг приоткрылась дверь и незнакомая женщина спросила:　

— Можно?　

— Пожалуйста, входите.　

Женщина переступила порог и достала из сумки какие-то бумаги.　

— У меня протокол собрания и доверенность, — сказала она, протягивая мне документы.　

— Вы по какому делу? — спросил я.　

— Сивушина Виктора. Меня назначили общественным защитником.　

Я взял у нее несколько бумажных листков, на одном из них была напечатана доверенность завкома химического завода на имя Репкиной Ольги Сергеевны, на других — протокол собрания.　

— Свои полномочия предъявите в судебном заседании, — объяснил я, возвращая Ольге Сергеевне документы. Наши взгляды встретились. Она хотела еще что-то спросить у меня, но передумала и поспешно положила свои бумаги в сумку. Однако не уходила, по-видимому, ожидая, что я еще скажу. — Приходите во Дворец культуры к десяти часам, и мы решим вопрос о допуске вас в судебный процесс.　

— Значит, могут и не допустить?　

— Это решит суд.　

— Извините, — сказала она и вышла из кабинета.　

Я принялся за дело, но никак не мог вникнуть в фабулу обвинения. Мне почему-то думалось о только-что ушедшей женщине. Она чем-то отдаленно напоминала Полину: русые волосы, белое лицо, тонкий ровный нос. Только была она чуть выше Полины, и глаза у нее не черные, а серые.　

Я еще долго не мог приняться за работу — все мои мысли устремились в Терновск. Я не был там уже недели три, хлопотал о квартире и, кажется, добился. На днях получу ордер. Но это почему-то не радовало. Надежд на то, что Полина переменит свое мнение, почти не было. Я хорошо знал ее упрямый характер, чувствовал, что переломить его будет трудно, а может быть, и невозможно. Тут не помогут ни мои просьбы, ни советы знакомых, даже ее матери. Характер порою сильнее рассудка и мудрой логики.　

Зал не мог вместить всех желающих, и поэтому у входа во Дворец культуры был установлен репродуктор. Все, что происходило в зале, транслировалось на улицу. У нас на столе, накрытом красной скатертью, стоял микрофон, такие же микрофоны были у прокурора и адвокатов. Для подсудимых и свидетелей приспособили переносный микрофон.　

На краю сцены был установлен барьер — сооружение из сосновых брусков и досок, наспех окрашенных в темно-коричневый цвет. Барьер находился на стороне адвокатов и был повернут под углом так, чтобы подсудимых могли видеть и суд и зрители.　

Наклонясь к микрофону, я объявил, какое будет слушаться дело, перечислил тех, кто явился в заседание. Свидетели были вызваны на завтра. Адвокат, молодая женщина, недавно закончившая юридический факультет Московского университета, встала и заявила, что у нее есть ходатайство.

— Я представляю интересы подсудимого Сивушина, — продолжала она, — и прошу допустить для участия в судебном заседании общественного защитника, — и подала мне документы; ее руки дрожали.　

Я мельком взглянул на протокол рабочего собрания и доверенность на имя Ольги Сергеевны Репкиной и предложил участникам заседания высказать свое мнение по заявленному ходатайству. Никто не возражал, и Ольга Сергеевна поднялась на сцену и заняла место рядом с адвокатом.　

Общественный защитник была в строгом синем костюме. Ее серые глаза, слегка подведенные, остановились на мне, словно спрашивая: «А дальше что?»　

— Вы, товарищ Репкина, как общественный защитник, имеете право принимать участие в исследовании доказательств, — стал разъяснять я официальным языком, — возбуждать перед судом ходатайства, заявлять отводы, участвовать в судебных прениях и высказывать мнение коллектива завода. — И спросил: — Ясно?　

Ольга Сергеевна кивнула:　

— Спасибо, все понятно.　

Первым в списке обвинительного заключения шел Игнатов. Он поднялся, даже не верилось, что в тесной загородке смог уместиться почти двухметровый детина. Голова у него была продолговатая, наподобие тыквы, лоб узкий, подбородок квадратный, руки длинные. Он был еще молод — двадцать шесть лет от роду, дважды женился, по обе жены ушли от него, работал на химзаводе аппаратчиком. Его судили в девятнадцать лет за хулиганство. Через полтора года он вернулся на завод, но вскоре опять угодил в тюрьму. На этот раз отсутствовал три года. Его приняли на прежнее место работы, поверив клятвенным заверениям, что он «уже стал не тот».　

Игнатов соврал. Он ничуть не изменился к лучшему — хулиганом был, хулиганом и остался. Подсудимый озирался по сторонам и не видел ни одного сочувствующего взгляда, даже у родной матери.　

Вторым был Воплев, правая рука Игнатова. Небольшого роста, с острым птичьим носом и бегающими желтыми глазами, он чем-то напоминал циркового клоуна. И, зная об этом, гримасничал, стараясь рассмешить публику. Однако никто не смеялся.　

Третий за барьером — Виктор Сивушин. Месяц назад ему исполнилось семнадцать лет.　

— И как мог этот паренек попасть в такую компанию? — прошептала заседатель Галина Ивановна.　

— Будем разбираться, — коротко ответил я.　

Ярко сияли огни Дворца культуры химзавода, в танцевальном зале кружились одинокие пары. Вечер только начался. В фоне появились трое: Игнатов, Воплев и Виктор Сивушин. Они, не задерживаясь, проследовали в буфет, где извлекли из карманов бутылки с вином. Воплев отсутствовал около трех лет, которые он провел в заключении, и теперь встретился со своим закадычным другом Игнатовым.　

Они расположились за столиком, громко разговаривая и смеясь. Здесь Игнатова знали, и мало кто решился бы сделать замечание его компании. Буфетчица подала им стаканы, и парни начали пить вино. Воплев рассказывал анекдоты, смешно моргая рыжими ресницами и вращая глазами. Виктор Сивушин смотрел на него с восторгом, хохотал. Но скоро у него стал заплетаться язык.　

— Малому хватит, — приказал Игнатов и забрал у него стакан.　

— Ешь, милок, — выпятил губы Воплев, — постепенно приучим…　

В буфете стало людно, заходили парни и девушки, покупали пирожное и конфеты, пили ситро.　

— Что-то посторонних много, — огляделся вокруг Игнатов. — Надо разобраться…　

— Точно — надо, — поддакнул Воплев.　

Они встали из-за стола, Игнатов махнул на прощанье рукой буфетчице и вышел в фойе. Здесь были ребята и девушки, оживленные и нарядные, слышался смех, разговоры, звучала музыка. Игнатов несколько минут ощупывал глазами собравшихся и остался недоволен: на танцах было много «чужаков».　

— Ну-ка, расшевели публику, — бросил он через плечо Воплеву и подтолкнул его в шею.　

Воплев с разбегу врезался в толпу, от него шарахнулись в сторону.　

— Безобразие! — раздавались возмущенные возгласы.　

— Я оттуда, — многозначительно сообщил Воплев и стал демонстративно натягивать перчатки на руки. — И никого здесь не боюсь и не признаю…　

От него отмахивались, как от назойливой мухи: дескать, покуражится рыжий и перестанет, и танцы шли своим чередом. Но Воплев не унимался. Он приставал к ребятам, дергал их за одежду, набивался в знакомые, предлагая рассказать свежий анекдот. Рядом стоял Игнатов со злым угрожающим лицом и держал в кармане нож. Ему не нравились два «чужака» с Лозовского поселка. Воплев вертелся вокруг них, размахивая руками в перчатках.　

Не желая связываться с хулиганами, «чужаки», Седнев и Тимощенко, решили уйти. И едва они вышли из Дворца, как Игнатов приказал Сивушину:　

— Витек, дай тому, что повыше, между лопаток!　

Сивушин, не рассуждая, бросился вслед за ушедшими и ударил кулаком в спину Тимощенко. Тот обернулся и спросил:　

— В чем дело, паренек?　

Но не успел Сивушин ответить, как рядом появились Игнатов и Воплев.　

— Зачем обижаешь ребенка? — взорвался Воплев.　

— Его никто не трогает, — спокойно сказал Седнев.　

— Мы вам покажем! — крикнул Воплев и бросился к Седневу, но парень без особых усилий оттолкнул его от себя. Воплев изменился в лице, задрожал и неожиданно нанес удар в лицо Седнева. В руке хулигана мелькнул ребристый кастет. Из носа пострадавшего хлынула кровь, и он вытирал ее ладонью, размазывая по лицу. К товарищу подскочил Тимощенко, но Игнатов выхватил из кармана нож и ударил снизу в грудь высокого парня.　

Из Дворца выбежали ребята. Озверевший хулиган схвачен и обезоружен.　

Все это было описано в обвинительном заключении, которое я огласил в зале. Пока я читал, стояла тишина, сотни глаз впились в Игнатова, все ждали, что он скажет, как объяснит свое тягчайшее злодеяние.　

— Я не хотел убивать этого парня, — еле слышно произнес он, тупо глядя перед собой. — Если бы он не полез на меня с кулаками, то я не достал бы нож… Мне пришлось защищаться.　

В его словах была очевидная ложь, и зал ответил на нее глухим гулом. Но ложь должна быть изобличена, иначе она станет претендовать на правду.　

Несколько свидетелей уличали подсудимых в том, как они непристойно вели себя в буфете и фойе, как Воплев приставал к ребятам. Но что именно случилось на площадке около Дворца, никто из свидетелей не видел.　

И в распоряжении обвинения доказательств этого эпизода было немного. Потерпевший Седнев, показания которого не вызывали сомнения, к сожалению, не слышал, по чьему наущению действовал Сивушин, и не заметил, при каких обстоятельствах Игнатов пустил в ход нож. Седнев обратил все свое внимание на Воплева, который первым начал с ними драку. Воплев хотя и не отрицал этого, но пытался умалить свою вину.　

— Мне показалось, что малого, Сивушина, значит, ни за что ни про что обидели, — объяснял он суду, часто моргая рыжими ресницами. — Ну я и попытался выяснить: что к чему… А меня за это кулаком в грудь, и я, значит, молчи после этого… Так получается, если верить обвиниловке… Сам я силенкой не вышел, потому для защиты прихватил кастет. Иначе меня могли зашибить до смерти.　

Полную картину всего случившегося воспроизвел на следствии Сивушин. Но сейчас его словно подменили. Он стоял перед нами аккуратно причесанный и давал показания еле слышно, так что мне приходилось громко их пересказывать.　

— Ничего мне Игнатов не говорил, чтобы дать между лопаток тому студенту. Я сам догнал и толкнул его в спину. Зачем это сделал, не знаю. Как ударил Игнатов того парня — не видел.　

Он полностью отказывался от своих показаний. В чем причина, почему изменил их сейчас, этого Виктор Сивушин вразумительно объяснить не мог.　

— Я следователю врал, обманывал его, а на суде решил рассказать правду.　

— Но почему обманывал, зачем? — нетерпеливо спрашивал прокурор Княжевский.　

Виктор Сивушин моргал глазами, лицо его покрылось потом, и похоже было на то, что он вот-вот расплачется. Однако держался и, как заведенный, отвечал на вопросы адвокатов: не видел, не знаю, говорю только правду…　

Пока допрашивали Виктора Сивушина, я не выпускал из поля зрения Игнатова. Очень похоже было на то, что он сумел обработать парня. Это в какой-то мере подтверждалось и тем, что раньше Игнатов полностью подчинил Виктора своей воле, и парень был у него на побегушках; взамен тот устраивал ему сомнительные удовольствия: игру в карты, выпивки и пьяные похождения в поселке Химиков. «Когда мы идем с тобой, все должны бояться нас и почтительно давать дорогу», — внушал ему Игнатов.　

Последней задавала вопросы общественный защитник Ольга Сергеевна.　

— Ты меня помнишь, Виктор? — спросила она, и в ее голосе послышалось теплое участие. — Мы с тобой стенгазету оформляли к Первому мая.　

— Ага, — выдохнул Сивушин и тыльной стороной руки стер с лица липкий пот.　

— И Виталия, сына моего…　

— Знаю.　

— Когда я шла на суд, Виталий меня просил: помоги ему, мама, он хороший парень… А на самом деле какой же ты, Виктор?　

Сивушин склонил голову еще ниже и ничего не отвечал. И вдруг из-под его опущенных век побежали слезы. Этот момент не прошел мимо внимания прокурора. Он встал и заявил ходатайство:　

— Прошу суд предоставить возможность допросить подсудимого Сивушина в отсутствие Игнатова, удалив его на это время из зала заседания.　

— Я протестую! — крикнул Игнатов, вскакивая с места. На этот раз у него не хватило выдержки — сдали нервы. Слишком велика была ставка, может быть, даже его жизнь. От досады он заскрежетал зубами и безвольно плюхнулся на сиденье.　

В зале зашумели. Придвинув к себе микрофон, я напомнил, что нужно соблюдать порядок.　

Игнатов был удален из зала, и я полагал, что теперь прокурор Княжевский станет вести допрос сам, но он кивнул в сторону общественного защитника:　

— Простите, товарищ Репкина, что перебил вас.　

Ольга Сергеевна встала из-за стола, за которым сидела, и, подойдя к барьеру, обратилась к Сивушину:　

— Коллектив нашего завода поручил мне защищать тебя, Виктор. Но как я могу выполнить это поручение, если ты не будешь суду говорить правду?　

Виктор Сивушин молчал, но слезы у него прекратились, он только часто шмыгал носом, как нашкодивший мальчуган.　

— Я читала дело и сделала записи, — продолжала Ольга Сергеевна. — Ты говорил следователю, что ничего не имел против двух парией, но не подчиниться Игнатову не мог, так как боялся его. Это правильно записано в протоколе?　

Зал замер. Все понимали, что в душе пария идет борьба, и никто не хочет помешать ему сосредоточиться.　

— Правильно, — выдавил из себя Сивушин и боязливо глянул в сторону кулис, за которые увели Игнатова.　

— И дальше записаны такие слова: «Витя, дай тому, что повыше, между лопаток!» Чьи это слова?　

— Его.　

— Игнатова?　

— Ага.　

— Ты видел, как был нанесен удар ножом студенту?　

— Видал.　

— Кто же его нанес?　

— Он.　

— Игнатов?　

— Ага.　

— А тот парень, Тимощенко, что он делал?　

— Ничего. Стоял.　

— Но Игнатов говорит, что Тимощенко бросился на него с кулаками.　

— Врет.　

— Почему же ты только что давал суду другие показания?　

— Научил так говорить.　

— Кто?.. Назови фамилию.　

— Игнатов. Когда в автозаке на суд ехали.　

— Почему же ты его послушался?　

— Он сказал, что его друзья прирежут меня в зоне, если я не стану ему во всем подчиняться.

Игнатова снова ввели в зал, а Сивушина удалили из загородки и посадили отдельно, чтобы Игнатов опять не оказал на него влияния.　

Во время перерыва мы зашли в комнату за сценой. Все дружно поздравляли общественного защитника, даже адвокат Игнатова.　

— Вам бы инспектором детской комнаты быть, — сказал Княжевский. — А вы почему-то скрываете свои способности.　

— Мне неплохо и юрисконсультом на заводе, — улыбнулась Ольга Сергеевна. — А мой сын, между прочим, до восьмого класса учился вместе с Виктором Сивушиным… Но с учебой у парня не ладилось, он поступил в ПТУ, но и там не получилось. Однако у нас на заводе Сивушин показал себя толковым учеником слесаря.　

— Проглядели у вас на заводе парня, — вмешалась в разговор заседатель Галина Ивановна.　

— Нельзя сбрасывать со счетов и школу, — возразила Ольга Сергеевна. — Именно дружба, если это можно так назвать, с Игнатовым завязалась у Сивушина, когда он учился в школе. Но педагоги не знали, с кем дружит Виктор, какие у него интересы.　

— А по-моему, спрос должен быть прежде всего с родителей, — вмешался я в разговор. — Они и только они повинны в недосмотре за своими детьми.　

— У вас есть дети? — спросила меня Ольга Сергеевна.　

— Детей у меня нет.　

— Тогда понятна ваша позиция, — и Ольга Сергеевна снисходительно посмотрела на меня.　

Безусловно, не мне, никогда не имевшему детей, давать советы, как их воспитывать. Продолжать дальше этот разговор не хотелось, да и время перерыва вышло, и я, взглянув на часы, сказал:　

— Попрошу, товарищи, в зал.