Выбор решения

Семейное счастье

После дождливых ненастных дней, какие бывают в сентябре, установилась теплая погода. На улице было много людей, одетых по-летнему. Мы вышли на бульвар Шевченко и не спеша поднимались вверх. Катя семенила ножками и, увидев порхающих бабочек, протянула к ним ручки:　

— Папоцка, ходу птицку…　

Слова она по-прежнему выговаривала неразборчиво, слегка картавила. Полина говорила, что это пройдет и речь наладится. Я отпустил руку малышки, она выбежала на зеленую, недавно скошенную траву, погналась за пестрой бабочкой и упала. Но не ушиблась, заплакала от испуга. Полина подхватила дочь и упрекнула меня:　

— Она же могла пораниться о колючки, не надо отпускать.　

— Хорошо не буду.　

— Папоцка, хоцу ножками! — протянула ко мне руки Катя, прося забрать ее у матери и опустить на асфальт. Я исполнил желание дочери, и она весело побежала впереди нас.　

Солнце было нежаркое, ласковое, и хотелось гулять по бульвару бесконечно, слушать щебет малышки, потакать ее прихотям. Однако бульвар кончился, и мы свернули на улицу Гвардейскую, где жили Азуровы.　

Они ждали нас. Квартира у них была просторная, из трех комнат, начищенные паркетные полы мягко пружинили. Василий Захарович без промедления занялся Катей. Он закукарекал, замяукал и, взяв девочку на руки, начал ее подбрасывать вверх-вниз. Катя радостно смеялась, забыв в этот миг о маме и папе. Потом Василий Захарович передал нашу дочь на попечение Лоре, девушке с золотистой косой. Она увела Катю в свою комнату. Я обратил внимание на то, что Лора очень похожа на мать, Бэллу Викторовну, и сказал ей об этом.　

— Она у нас как гадкий утенок — кожа да кости…　

— Не успеете оглянуться, как девочка превратится в прекрасного лебедя.　

— Да, Миша, — вздохнула Бэлла Викторовна. — Время летит быстро, мы стареем, дети взрослеют — закон жизни.　

— Я бы не сказал, Бэлла. С тех пор, как я тебя знаю, ты мало изменилась.　

— Эта нервотрепка с Хомутом здорово состарила меня.　

— Он не стоит того, чтобы о нем здесь говорить.　

— Вы это о ком? — спросил Василий Захарович. Он вышел из комнаты, откуда раздавался смех Кати.　

— Оно тебе не надо, — сказала Бэлла Викторовна.　

— Но все-таки?　

— О Хомуте.　

— Как же, знаю… Однажды он пооткровенничал со мной, когда я еще на шахте парторгом был. У меня, говорит, связи, и твоя критика — до лампы.　

— Так и не подействовала на него критика?　

— По-моему, наоборот: снабжение шахтеров значительно улучшилось. Возможно, это и не было заслугой Хомута, но больше он нам палки в колеса не ставил… А с чего это вы вдруг о нем вспомнили?　

— Его судят, — сказал я. Бэлла Викторовна неодобрительно посмотрела на меня, но я продолжал: — Разве вы не слышали? На скамье подсудимых почти весь орс во главе с начальником.　

— Какой орс?　

— Шахтерский.　

— A-а… Припоминаю, кто-то говорил мне… А ты, Бэлла, ничего не рассказала? — Василий Захарович удивленно посмотрел на жену. — Ты ведь не могла не знать об этом?　

— Зачем тебе это, Василек?.. Чтобы гипертония твоя разыгралась?　

— Но все-таки?　

— Ладно, — сдалась Бэлла Викторовна. — Все уже позади. Твоя жена, как говорят юристы, свидетель обвинения по делу Хомута. Меня три раза допрашивали на следствии, а недавно — в суде.　

— Почему же ты молчала?　

— Я уже ответила — тебя берегла: от свидетеля до обвиняемого — короткое расстояние.　

— Так уж и короткое?　

— У нас некоторых допрашивали как свидетелей, а потом посадили. Стоило Хомуту сказать, что я давала ему деньги, и меня ждала бы такая же участь.　

— Одного оговора недостаточно для обвинения, нужны еще серьезные улики, — заметил я.　

— Бывший завмаг Булатова на следствии якобы показала, что она никаких взяток Хомуту не давала, а Хомут утверждает обратное. Поинтересуйтесь этим, Михаил Тарасович.　

Я припомнил, что Купченков говорил о женщине-подсудимой, которая «слабо сидит», и это надо было понимать, что против нее собрано маловато улик. Однако подробного разговора об этом не было.　

— Я обязательно выясню все насчет Булатовой. И будьте уверены: если она невиновна, никто ее не осудит.　

— Дай-то бог, — вздохнула Бэлла Викторовна. — Но мы, дорогие друзья, уж очень уклонились в сторону. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Например, о музыке.　

— На этот счет есть анекдот, — сказал Василий Захарович. — Однажды собрались шахтеры и все о шахте толкуют. Один из них и предлагает: не надоело ли об одном и том же, давайте…　

— Хватит, — прервала Бэлла Викторовна. — На этот раз обойдемся без твоего анекдота с бородой… Лора! — позвала она. — Сыграй нам, пожалуйста…　

Из комнаты выбежали оживленные, улыбающиеся девочки: Лора со скрипкой и Катя с куклой.　

— Папоцка, Машу дали мне, — и малышка прижала к груди куклу.　

— А ты сказала спасибо? — напомнила Полина.　

Катенька стала кланяться Василию Захаровичу и благодарить:　

— Спасибо, спасибо…　

Тем временем Лора встала у стены, оклеенной узорчатыми обоями, вскинула скрипку на плечо и, прижав ее щекой, провела смычком по струнам. И полилась знакомая, отдающая в сердце мелодия — песня без слов. Пластинка с этой мелодией есть у меня, и я часто ставил ее на проигрыватель, когда был один. Послушаешь, закрыв глаза, и мучительные думы уходят прочь. Музыка — лучший доктор и советчик.　

Когда отзвучал последний аккорд и Лора опустила смычок, мы дружно зааплодировали. Катя, глядя на нас, тоже стала хлопать в ладони. Лора играла еще, и получалось у нее, на мой взгляд, совсем неплохо. Я любил скрипку с детства и мечтал выучиться играть на ней, но не получилось. А теперь мне уже виделось, что Катя извлекает смычком чарующие звуки.　

— Ты устала, Лорочка, — участливо сказал Василий Захарович, обнимая дочь за плечи.　

— Ничуть не устала, папа, — не согласилась она, — это вы уморились от моих упражнений.　

— Спасибо тебе, детка, за доставленное удовольствие, — поблагодарила Полина, и, когда девушка ушла к себе в комнату, словно прочитав мои мысли, шепнула: — Вот бы и Катенька наша так…　

«Наша», — именно это слово я хотел от нее услышать уже давно, и сегодня свершилось! Полина признавала во мне настоящего отца.　

В вестибюле меня встретила воспитатель. Приветливо улыбаясь, она сказала:　

— Народ собирается… Наверху у нас можно раздеться…　

Воспитатель, полная среднего роста женщина в коричневом шерстяном платье, быстро пошла вперед по коридору. Я последовал за ней. Мы поднялись на второй этаж и зашли в комнату, посредине которой стоял длинный стол, и на нем лежали подшивки газет и журналы. Спиной к нам сидела какая-то женщина и читала «Огонек». Ее аккуратно уложенные волосы шалашиком и вся осанка показались мне знакомыми.　

— Ольга Сергеевна! — невольно окликнул я, и она обернулась. — Как, и вы здесь?..　

— Дежурная, — сказала она, вставая со стула и протягивая мне руку. — Весь управленческий аппарат дежурит в общежитии. Здесь живет около семисот рабочих химзавода, и почти все — молодежь.　

Я смотрел на Ольгу Сергеевну, забыв, что мне надо снять плащ и шляпу. И она не сводила с меня глаз. Мы. виделись уже давно, около двух лет тому назад. Она похудела, черты ее лица заострились, и лишь серые, притягивающие глаза остались те же.　

— Раздевайтесь, пожалуйста, — прервала затянувшуюся паузу воспитатель и открыла шкаф.　

Я повесил плащ и шляпу, начал причесываться. Ольга Сергеевна стояла у меня за спиной, и я чувствовал ее взгляд.　

— Вы побудьте минутку здесь, а я сбегаю в красный уголок, посмотрю собрался ли народ, — сказала воспитатель и вышла из комнаты.　

— Седеете, Михаил Тарасович, — заметила Ольга Сергеевна, — и полнеете…　

— Что есть то есть.

— Зарядкой занимаетесь?　

— Некогда.　

— Найти время всегда можно. Я не меньше вашего занята, но хожу в группу здоровья, согнала лишний вес, чувствую себя бодрее.　

— И мне бы надо.　

— Можно к нам на завод.　

— Далеко. При стадионе «Шахтер» есть группа здоровья, туда мне ближе.　

В это время в комнату вошла воспитатель и объявила:　

— Все в сборе. Идемте, товарищ Осокин.　

— И я с вами, — сказала Ольга Сергеевна.　

Красный уголок был просторный и вмещал около ста человек слушателей. На меня смотрели не без любопытства юноши и девушки, и лишь в задних рядах сидели люди постарше — мужчины и женщины. Тема моей лекции была общедоступная: «Борьба с преступностью — дело всей общественности». Эту лекцию я читал много раз и знал ее почти наизусть. Особенно нравилось слушателям, когда я приводил примеры.　

— Хулиган совершает свои поступки из-за озорства, без всякой цели, и руководит им не рассудок, а пьяная удаль. Однажды в вокзал ворвался пьяный парень Хвостенко Игорь, схватил за грудь дежурного и потребовал подать ему паровоз, чтобы доехать домой. Дежурный пытался утихомирить хулигана, но тот нанес ему удар в лицо, выбил несколько зубов. «Кто же этот парень? — спросил я, глядя в зал, и тут же ответил: — Электрослесарь, у него есть отец и мать, тоже рабочие…» И надо было видеть, как Хвостенко, стоя за барьером в суде, склонял голову все ниже, боясь посмотреть в глаза своим родителям и товарищам по работе (дело слушалось прямо в цехе). Но и его приятелям, с которыми выпивал Хвостенко в тот вечер, было не легче. Общественный обвинитель обрушил на них весь свой гнев и высказал нелестное мнение о них всего коллектива штамповочного цеха. Хвостенко и его приятели пристрастились к выпивкам, в общественных местах вели себя дерзко и непристойно, но никто не вмешался и вовремя не призвал их к ответу…　

Дать бон хулиганству, пьянству, хищению, спекуляции и другим пережиткам в сознании людей — можем и должны мы сами! К этому я призывал всех собравшихся. И было видно, что мой призыв понят и принят.　

Когда я закончил, начались вопросы. Спрашивали о разном: и какая мера наказания за кражи, и почему милиция слабо борется со спекулянтами, и кто повинен в том, что в общежитии часто не бывает горячей воды, и какой порядок оплаты сверхурочных. Вдруг поднялся парень в косоворотке, распахнутой на груди, и, кривя губы, спросил:　

— А почему не разрешают иметь оружие?　

Вопрос был явно провокационный. Парень наверняка знал о запрете на холодное и огнестрельное оружие и решил принародно покуражиться.　

— Зачем вам оружие? — спросил я в свою очередь.　

— От хулиганов и грабителей, о которых вы говорили, защищаться.　

В зале зашумели, кто-то громко сказал:　

— Ишь, какой вумный…　

— На вас кто-нибудь нападал? — спросил я под смех присутствующих. — Нет?.. Выходит, вам оружие ни к чему. А вообще-то оружие добывают те, кто думает совершать преступления, а не защищаться. И поэтому закон установил уголовную ответственность за изготовление, хранение и ношение холодного и огнестрельного оружия.　

Парень в косоворотке вертел стриженой головой и ухмылялся: дескать, сорвался номер…　

Больше вопросов не было. Мне преподнесли цветы — три красные гвоздики и наградили аплодисментами. Лекция удалась. Ко мне подошли Ольга Сергеевна и воспитатель.　

— Кто этот стриженый? — спросил я.　

— Был на заводе такой Игнатов, которого расстреляли за убийство. Может, слышали?　

Ольга Сергеевна глянула на меня и улыбнулась: воспитатель не знала, что я слушал дело Игнатова.　

— Его фамилия Цыбуля, — продолжала воспитатель, — он из компании самого Игнатова. Сидел за хулиганство, месяца два как вернулся, ведет себя неплохо, но зубоскал неисправимый, так и метит, кого бы осмеять…　

— За Цыбулей закреплен наставник, — добавила Ольга Сергеевна. — И вообще, ранее судимые у нас на заводе — под контролем.　

Мы зашли в комнату воспитателей, я надел плащ и собрался уходить. Ольга Сергеевна тоже оделась и сказала:　

— Я провожу вас.　

Мы вышли на улицу. Небо было высокое, бездонное. Подмораживало. Тянуло весенней свежестью и чем-то жженным и неприятным со стороны химзавода. Под ногами белел просохший асфальт, а с краю его нетерпеливо качали ветвями набухающие соком деревья. Весна вошла в город, и скоро, очень скоро она заявит о себе зеленью, цветами и ласковым солнечным теплом. Мои мысли прервала Ольга Сергеевна:　

— Вчера получила письмо от Витальки. Он долго молчал, и я уже не знала, что и думать… Но прихожу с работы, а в почтовом ящике конверт. Пишет, что работает в геологической партии, и там ему очень нравится. Где-то в Сибири ищут нефть…　

— Молодец парень: принял все-таки решение, и, кажется, верное…　

— И еще пишет, что по окончании срока договора будет поступать в геолого-разведочный институт.　

— А как Света?　

— Учится на биофаке в университете.　

Мы шли в направлении, противоположном моему дому, свернули в сквер. На аллее попадались одинокие парочки, тускло светили фонари.　

— У вас когда кончается дежурство? — спросил я Ольгу Сергеевну.　

— В одиннадцать. Но я сказала воспитательнице, что ухожу совсем. А вообще-то в будние дни дежурному в общежитии делать почти нечего.　

В конце аллеи справа была остановка троллейбуса, и я полагал, что Ольга Сергеевна намерена уехать домой, однако она свернула в сторону, на другую аллею. Видно, хотела поговорить со мной еще. Но о чем?　

— Я очень одинока… У Светы — подруги, и с мальчиком она встречается, мама ей нужна постольку-поскольку… Ячасто вспоминаю наш вечер вресторане и те счастливые мгновенья, которые уже не возвратятся… И очень сожалею, что отказалась от мысли пригласить вас к себе домой. Мне кажется, что все сложилось бы иначе. Сегодня по графику должна дежурить не я, а другой товарищ, но, когда узнала, что вы будете читать лекцию, выпросила дежурство. Хотелось видеть вас.　

Ольга Сергеевна замолчала и пошла быстрее. Я испытывал необъяснимые чувства неловкости и жалости к этой, некогда не безразличной мне женщине. Но теперь нужно ли ворошить прошлое? Однако сказать об этом Ольге Сергеевне, значит, жестоко обидеть ее — она живет этим прошлым.　

— Простите, Михаил Тарасович, некстати я затеяла такой разговор. Это все от моего одиночества.　

— Вы еще встретите хорошего человека…　

— Я уже встретила, но ничего из этого, как видите, не вышло. И все остается по-прежнему: жизнь ради счастья детей.　

— Вам нужно, Ольга Сергеевна, всерьез подумать и о своей личной жизни.　

— У меня ее уже не будет…　

— Когда-нибудь вы станете рассуждать иначе.　

— И ничего-то вы не понимаете, Михаил Тарасович! — в сердцах сказала она.　

Не проронив больше ни слова, мы вышли на улицу. По ней проезжали машины, освещая фарами пустынный асфальт. Людей не было видно. Я подумал, что Полина еще не спит и, как обычно, ждет меня. И очень беспокоится.　

— Проводить вас на остановку, Ольга Сергеевна? — предложил я.　

— Спасибо. Уж как-нибудь сама, — отказалась она и, круто повернувшись, пошла обратно через пустынный сквер. Каблуки ее туфель гулко стучали по бетонным плитам, которыми была вымощена центральная аллея.　

Я сделал несколько шагов вслед за Ольгой Сергеевной и остановился. Пусть идет одна, так будет лучше. Я ничего не мог ей предложить, даже сходить в кино. Она и сама это хорошо понимала, но вот пришла в общежитие, чтобы встретиться со мной. Зачем? Разве не ясно, что между нами уже ничего не может быть? Если бы она протянула мне руку в те дни, когда я был на распутье, возможно, мы и создали бы семью. Но, слава богу, этого не случилось, и моя любовь к Полине не подверглась еще одному испытанию.　

Ольга Сергеевна дошла до конца сквера и повернула в сторону остановки такси. Звук ее каблуков затих. Я постоял еще немного — вдруг она вернется. Однако на центральной аллее больше никто не появлялся.

В доме, где я жил, в окнах почти не было огней — люди спали. Но окно в нашей кухне светилось, и сквозь розовую штору просматривался женский силуэт. «Поля хозяйничает», — подумал я, и в сердце колыхнулось что-то теплое и радостное. И тут же мне представилось, как на остановке одиноко стоит Ольга Сергеевна. Ей нелегко, но время излечит душевную тревогу и принесет успокоение, а с ним, возможно, придет и счастье.　

Я хотел открыть дверь своим ключом, но Полина, услышав мои шаги па лестничной площадке, опередила меня и впустила в квартиру.　

— Почему не позвонил, что задерживаешься? — спросила она, и в ее голосе не было раздражения — терновские конфликты больше не повторялись. И не успел я ответить, как из спальни выбежала Катя и с возгласом: «Папоцка присел!..» — кинулась ко мне. Я подхватил ее на руки и закружил над головой.　

— Это ж надо — проснулась, — сказала Полина, глядя на нас счастливыми глазами.