Выбор решения

Необходимая оборона

Я прекратил поездки в Терновск. Собственно там и делать было нечего — Полина уехала в отпуск. Куда — мне не сообщила. За целый месяц я не получил от нее ни одного письма. Она как будто забыла о моем существовании. Я не знал, что делать дальше, какое принять решение. А решать было необходимо, и как можно быстрее — это не вызывало сомнений.　

Мне нужны были домашние заботы, огорчения и радости. Живя один, я черствел и замыкался в своей работе. Грабежи, насилия, убийства, подлость и ложь, как вода из грязного ушата, обрушивались на меня. Распутыванием преступлений приходилось заниматься не только за судейским столом, но и дома, часто лежа без сна в кровати. Каждая версия продумывалась десятки, а то и сотни раз. И уже, идя в совещательную комнату писать приговор, я представлял его план заранее — он был заучен в моей памяти.　

Любая профессия оставляет свой след в сознании. У меня этот след был глубже, чем хотелось бы. Бывало, Полина, видя мою усталость, не желала слушать разные истории, которые я пытался ей рассказывать.　

— Тебе не надоело за день возиться с хулиганами и ворами? — спрашивала она и тут же предлагала: — Давай я прочту тебе стихи.　

Я не возражал. Стихи мне нравились, тем более что Полина читала их здорово.　

— «Выткался на озере алый свет зари, — начинала она. — На бору со звонами плачут глухари»…　

Я закрывал глаза, слушал. И на сердце становилось легко и радостно. И бор, и глухари, и неведомая мне девушка представились отчетливо и ясно.　

И вот теперь ничего этого нет, Я лежу у себя дома на диване, курю и думаю, как разрешить дело. Фабула его, на первый взгляд, проста: убийство в драке из-за девушки. Убийца Ворожейкин осужден к двенадцати годам лишения свободы. Адвокат Кретов в кассжалобе утверждает, что Ворожейкин невиновен и просит его оправдать. Кто из них прав: суд или адвокат?　

Случилось это в Терновске.　

Олег Ворожейкин и Нина Федоренко возвращались из кино. Время было около девяти часов вечера. Олег предложил Нине зайти к нему в квартиру и послушать музыку.　

— Мои старики в отъезде, — сказал он, — никто нам не помешает. К тому же у меня новые записи…　

Во дворе дома их встретили трое парней. Никого из них Олег не знал, зато Нина знала Гуляева, с которым раньше она встречалась, но потом оставила его. «Он мне не нравился», — объяснит она впоследствии свой поступок следователю.　

Гуляев, игнорируя спутника Нины, бесцеремонно схватил ее за руку и приказал:　

— Идем со мной!　

Нина пыталась вырваться, но Гуляев держал ее крепко. Сзади у него стояли еще двое.　

— Пусти! — кричала Нина. — Пусти! Я не хочу идти с тобой!　

— Не трогай ее! — рассердился Олег. Но один из приятелей Гуляева ударил его кулаком по лицу. Олег не заставил себя ждать и дал сдачи. Гуляев оставил Нину, и все трое кинулись к парню. Олег отскочил к забору, оторвал штакет и принялся размахивать им.　

— Брось палку, — примирительно сказал Гуляев. — Мы не будем тебя бить, поговорим и уйдем.　

В это время Нина забежала в подъезд, и Олег, бросив штакет, последовал за ней.　

— Идем ко мне, — сказал он. — Ребята нас больше не тронут.　

— Они же пьяные, — не согласилась Нина. — Надо вызвать милицию.　

— Не бойся, пошли!　

Они взбежали на третий этаж. Следом за ними по лестнице гнались парни. Олег успел открыть дверь, пропустил вперед девушку. Сам заскочил в квартиру, но дверь запереть не успел. В прихожую ворвались трое.　

До этого момента показания всех участников происшествия были почти одинаковы. Но дальше шел разнобой.　

«Чувствуя погоню, я заскочила в первую попавшуюся мне комнату, — давала показания следователю Нина Федоренко. — И тут же появился Трифонов, он ударил меня кулаком в лицо, обзывал нецензурными словами. Я звала на помощь Олега, но он не отзывался. Где был Олег и что с ним, я не знала… Потом меня с ног сбил Цвиркун, кричал, что отсюда я живой не выйду…»　

Трифонов и Цвиркун, двое напарников Гуляева, выступали в роли свидетелей, хотя, если верить потерпевшей (и почему бы ей не верить), то их место на скамье подсудимых. Однако они оба отрицали избиение девушки. Трифонов выдвинул версию, что Нина сама упала, отчего у нее синяк под глазом. Цвиркун заявил, что он стоял в коридоре и слышал, как в спальне боролись Олег и Гуляев, но В драку вмешиваться не стал, решив, что они сами разберутся между собой.　

Об этой «борьбе» обвиняемый Ворожейкин показывал так: «Когда ребята ворвались в квартиру, кто-то из них крикнул: «Вот тут-то мы вас и прикончим!» Я заскочил в спальню, где был телефон, взял трубку, но чьи-то руки схватили меня сзади, и я оказался на полу. Теперь я знаю, что это был Гуляев. Мы стали бороться. Мне удалось перевернуться на спину, но Гуляев был сверху. Я слышал крики Нины, она звала меня на помощь. Кто-то ей угрожал: «Отсюда живой не выйдешь!» Мой противник был сильнее, — я это чувствовал и одной рукой защищал горло, так как Гуляев все время повторял: «Я тебя удушу, щенка!» — и ругался при этом нецензурно. Другой рукой я шарил по полу, вспомнив, что там остался нож, которым я зачищал утром провода, и в тот момент, когда Гуляев схватил меня за горло, я нащупал нож и этим ножом ударил его, куда — не знаю».　

Следствие, а потом и суд не поверили Олегу Ворожейкину, и их мотивы, на первый взгляд, казались убедительными. Олег проявил агрессивность еще на улице — оторвал от забора штакет. Затем, уже в квартире, он забежал именно в спальню, а не в ту комнату, где была Нина, чтобы защищать ее. Олег знал, что в спальне есть нож. Этот нож он взял умышленно, чтобы использовать его в драке. Была ли необходимость применять нож? Не было такой необходимости. Ни у кого из троих парней никакого оружия с собой не имелось. Гуляев дрался руками, а его — ножом. Не соразмерно! И еще была ссылка в приговоре на то, что свидетель Цвиркун, стоявший в коридоре (его показаниям тоже полностью поверили), не слышал угроз Гуляева удушить своего соперника.　

К показаниям потерпевшей Нины Федоренко отношение было критическое. Суд не исключал, что Нина могла кричать, и признавал, что она была избита. Но слышать, о чем именно кричала Нина, Олег не мог: в пылу борьбы ему было не до того, к тому же он находился в другой комнате.　

И еще один серьезный довод — у Олега Ворожейкина не было обнаружено телесных повреждений на шее, характерных при попытке удушения.　

Общественное мнение было на стороне потерпевшего. В народный суд поступило гневное письмо: «От руки подлого убийцы погиб передовой водитель Гуляев, чуткий и отзывчивый товарищ. Коллектив автобазы просит наказать убийцу по всей строгости закона».　

Приговор был воспринят с одобрением. Об этом говорилось во втором письме автобазы, которое адресовалось уже областному суду. И в нем содержалась просьба «утвердить приговор как справедливый и законный».　

Потерпевшая, мать Гуляева, наоборот, с приговором не была согласна и просила его отменить из-за мягкости, требуя убийце — расстрел.　

Мое мнение было иное: я склонялся к мысли, что адвокат Кретов, просивший признать невиновным осужденного Ворожейкина и освободить его из-под стражи, — ближе к истине.　

Насильственное лишение жизни потрясает воображение. Человек был среди нас, здоровый и жизнерадостный, полный планов и надежд, и вдруг все оборвалось. Мы сознаем, что свершилось нечто ужасное, непоправимое, чему нет оправдания. Но наступает такой момент, когда надо дать оценку всему случившемуся, хладнокровно и беспристрастно обсудить — и тяжесть потери, и причины, приведшие к ней. На весах правосудия оказались смерть человека и судьба убийцы. Стрелка перетянула в сторону пострадавшего. В общем хоре возмущения не был услышан голос Олега Ворожейкина.　

Мне же, судье и докладчику, надо было спокойно во всем разобраться и, если надо будет, не колеблясь, пойти против общего мнения, которое на стороне тяжкой потери — насильственной смерти человека.　

В свое время по делу Грабовского о поджоге я спасовал, и мое особое мнение повисло в воздухе. На этот раз надо выстоять, хотя это будет совсем не просто.　

Я рассуждал, придерживаясь только фактов, которые были в деле, и обыкновенной логики. Парень и девушка идут из кино. У них хорошее настроение, на сердце — радость. И вдруг трое пьяных оскверняют эту радость. Гуляеву следовало бы вспомнить житейскую мудрость, что насильно мил не будешь. Но он ничего не хочет вспоминать, ни тем более размышлять, в его сознании — культ насилия. Своим настроением он заразил двух приятелей.　

Как же после этого можно рассуждать об агрессивности Олега Ворожейкина? И вообще, почему нельзя ему верить? Все, о чем он рассказал следователю, подтверждается прямо или косвенно.　

В протоколе осмотра места происшествия записано: «Телефонная трубка лежала на полу». Почему она там оказалась? Значит, ее кто-то снял? Ворожейкин утверждает, что это сделал он, чтобы позвонить в милицию. Почему мы не должны ему верить?　

Нину и Олега допрашивали разные следователи, но показания их полностью совпали. Откуда же тогда Ворожейкин мог знать, что Нине угрожали («Живой отсюда не выйдешь!»), если бы он не слышал слов нападавших хулиганов.　

Или, например, версия о ноже. Почему надо думать, что Олег забежал в спальню, чтобы взять нож? Это ведь только предположение.　

Олег Ворожейкин настоятельно доказывает, что у него на шее было покраснение кожи, но освидетельствовали его спустя несколько дней, поэтому все следы исчезли. В деле есть документ о том, что Олега судебно-медицинский эксперт осмотрел на четвертый день после случившегося. «След от надавливания на мягкие ткани мог исчезнуть», — записано в заключении.　

Следовательно, доводы осужденного о том, что Гуляев его пытался удушить, не опровергнуты.　

И последнее о соразмерности. Рука, тянущаяся к горлу, чтобы сжать его мертвой хваткой, и нож, чтобы защититься, — соразмерно это или нет?　

«Хватит ломать голову!» — приказал я себе, повернулся на правый бок и вскоре уснул.　

Легко сказать — приговор отменить и дело производством прекратить. Тут нужно хорошенько обдумать, что за собой повлечет такая отмена. Без сомнения, вознегодуют родители погибшего, его братья и сестры, друзья и товарищи из АТП, общественность. Будут слезы, жалобы, нарекания.　

Отменить и прекратить — это означает, что Олег Ворожейкин невиновен, и его незаконно содержали под стражей, а затем необоснованно приговорили к суровому наказанию. Это также означает, что суд грубо нарушил закон, и качество его работы неудовлетворительное. И не только одного суда, а всего правосудия области, допустившего неосновательное осуждение. Такой случай бывает редко, и наверняка из министерства республики приедет представитель и устроит разнос, будет громкое совещание с выводами и мероприятиями.　

«Подумай, Осокин, хорошенько подумай, прежде чем принять окончательное решение», — убеждал я себя, шагая на работу. Благо живу я неблизко, и у меня еще достаточно времени, чтобы еще раз вернуться к доказательствам по делу. Впрочем, незачем. Все уже взвешено, оценено и прочно осталось в памяти.　

Лучше посмотреть по сторонам на деревья — клены и тополя, растущие вдоль бульвара Шахтостроителей. Сегодня солнечный осенний день, тихо. С деревьев срываются золотистые листья и падают на асфальт, мне прямо под ноги. Я стараюсь не наступать на них, они еще словно живые. Не так давно, весной, я любовался буйной зеленью, в кронах деревьев было полно птиц, и их трели сопровождали меня всю дорогу. Но прошло время и унесло с собой светло-зеленые краски и пенье птиц. На душе как-то тревожно, и вместе с тем грусть не лежит камнем на сердце.　

Весна придет, и птицы вернутся.　

Но ни этой осени, ни будущей весны не увидит Гуляев. Он погиб в свои двадцать два года. И я намерен сказать: вины в том ничьей нет, кроме его собственной… «Быстрее решить бы это дело, а то ничем другим не могу заниматься», — беспокойно думал я. Вот и областной суд. Я пересек людную улицу, заполненную грохотом машин и выхлопными газами, и через несколько минут подошел к зданию с массивными колоннами. У входа уже стояли люди, и среди них выделялась тучная фигура адвоката Кретова. С тех пор, как я знал его в Терновске, он сильно располнел, обрюзг и постарел. И не мудрено: ведь прошло уже немало лет. Кретов заметил меня, вышел немного вперед и, приветствуя, приподнял соломенную шляпу. Я поздоровался с ним и, не останавливаясь, быстро прошел в здание суда. Не исключено, что у входа находились родственники погибшего Гуляева, и мой разговор с адвокатом мог быть истолкован неправильно.　

Конечно, из этого не следует, что судья должен шарахаться от своих знакомых, но соблюдать известную осмотрительность и осторожность непременно надо.　

Я пришел первым, в кабинете никого не было, а мне так хотелось поговорить с Купченковым, хотя я уже порядком ему надоел со своими вопросами. К тому же сегодня после отпуска должен появиться Грищенко. Он тоже опытный член суда и может подсказать, как лучше поступить по делу Ворожейкина. Через несколько минут они пришли оба. И я, чтобы ввести в курс Грищенко, коротко изложил фабулу дела и свои сомнения по нему.　

— Ты докладывал дело Ефиму Павловичу? — спросил Купченков.　

— Мы заседаем сегодня в одной тройке, он — председательствующий.　

— Какой суд слушал дело? — спросил Грищенко.　

— Терновский.　

Грищенко вскочил со стула, приблизился к моему столу и, путая украинские и русские слова, воскликнул:　

— Це ж моя зона!.. Если скасуетэ вырок, мы этого за год не отработаем… А хто головуючый по дилу?　

— Недодаев.　

— Це ж был ваш суд, Михаил Тарасович!　

— Что поделаешь: истина дороже.　

— Трэба як-то смягчить удар.　

— Как именно?　

— Будто не знаете? Послать дело на доследование чи на новый розгляд… Не мне вас учить.　

— Но если доследовать нечего, и тем более нет оснований снова пропускать это дело через суд?　

— Завжды можно найти основания, чтоб качество не пострадало…　

— Какое качество?　

— Работы судов, да и наше — тоже…　

Вот, оказывается, как понимает Грищенко борьбу за качество. Я уже слышал подобные разговоры и полностью присоединялся к тем, кто поддерживал мнение об изъятии из ведома областного суда административных функций по контролю за народными судами. Член суда должен думать о том, как правильно разрешить порученное ему дело, и над ним не должно висеть дамокловым мечом качество. Через несколько лет это несоответствие было устранено и административные функции переданы отделу юстиции. Но в те годы этот вопрос не был решен, и качество работы народных судов как-то сказывалось на объективность и беспристрастность рассмотрения дел в кассационной инстанции.　

— Я сам пойду к заму, — уговаривал меня Грищенко.　

— Успокойтесь, Николай Григорьевич, мне адвокат не нужен.　

— Так як же вы намерены решить дило?　

— По закону.　

Не скрывая своего недовольства, Грищенко сел за стол и углубился в бумаги.　

— Может быть, не надо спешить, — нарушил молчание Купченков. — Возможно, дело лучше снять со слушания и доложить его председателю, он через три дня приедет из командировки.　

Я ничего не ответил на предложение Купченкова — в кабинет вошла секретарь и пригласила меня в судебное заседание.　

Наша «тройка» — Якимов, Мацак и я — совещалась долго. И, наконец, мы решили, что Олег Ворожейкин, защищая себя и свою девушку Нину, совершил убийство. Закон такие действия относит к необходимой обороне. Однако на этом судебная коллегия не поставила точку. Против свидетелей, а точнее — лжесвидетелей и хулиганов Трифонова и Цвиркуна было возбуждено уголовное дело.　

Наше решение не понравилось родственникам погибшего. «Мы будем жаловаться!» — заявила его мать. Но в то же время кто-то из присутствующих произнес: «Спасибо, товарищи судьи!» Адвокат Кретов стоял за своим столом внешне спокойный, но по его лицу, покрывшемуся багровыми пятнами, было заметно, что и он тоже волнуется. Шутка ли — добиться такого успеха: было двенадцать лет, и вдруг — полное оправдание! Кретов выглядел победителем.　

После заседания он зашел ко мне в кабинет. Конечно, ему не следовало заходить к судье, чтобы спросить, когда будет направлено определение об освобождении Ворожейкина в следственный изолятор (это он мог узнать у секретаря), но Кретов не выдержал: он хотел сказать мне несколько слов в похвалу.　

— Я всегда говорил, что вы знающий и объективный судья!　

— В Терновске вы придерживались другого мнения…　

— Вот, вот… Вспомнили Терновск. Тогда другое время было.　

— Мне некогда разговаривать с вами, Потап Данилович, да и ни к чему это… К тому же надо отписывать дела.　

— Понимаю, очень даже понимаю и не буду мешать. — Он неуклюже откланялся и вышел из кабинета. А я не мог приняться за отписку дел. Вспомнился уютный Терновск, парк, усыпанный золотистыми листьями кленов, которые мы собираем с Полиной, словно цветы полевые… И нам нет дела до прокурора Кретова, — который в сотне метров от парка сидит в своем кабинете и строит планы, как сокрушить судью Осокина. Тогда для меня все окончилось благополучно. Бюро горкома партии в своем решении указало, что Кретов, призванный бороться за соблюдение законности, сам иногда ее нарушал. За это он поплатился своей высокой должностью. Но горевал недолго: его приняли в коллегию адвокатов, и там он, как видно, чувствует себя совсем неплохо.　

В кабинет вошел Грищенко и прервал мои воспоминания.　

— Ну як, выришили справу?　

— Приговор отменили и дело производством прекратили.　

— Будет шум — это точно.　

И он не ошибся — шум был. Первым выразил недовольство нашим решением председатель Подопригора. Я раньше знал его как спокойного и рассудительного человека, но тут он сорвался, в его голосе появился какой-то незнакомый фальцет.　

— Я изучил дело и нахожу, да, нахожу, что Ворожейкин превысил пределы необходимой обороны и должен нести ответственность за это, — Подопригора обращался не ко мне, докладчику, а к председательствующему Якимову. — И, не скрою, удивляюсь, как вы могли додуматься до такого решения, не согласились с прокурором, который тоже находил превышение пределов необходимой обороны… А вы все-таки настояли на своем.　

— Это я настоял, Сергей Андреевич.　

Подопригора блеснул стеклами очков в мою сторону, его крутой лоб взмок:　

— Да будет тебе известно, Михаил Тарасович, что суды области не допускали неосновательного осуждения.　

— Никакого превышения пределов необходимой обороны в действиях Ворожейкина нет. Еще Петр Первый…　

— При чем тут Петр Первый?　

— В его воинских артикулах сказано: «Не должен есть от себя первый удар от соперника ожидать, ибо через такой первый удар может такое причинится, что и противиться весьма забудет».　

— Вы, что же, на этих артикулах обосновали свое решение?　

— Судебная коллегия руководствовалась статьей пятнадцатой уголовного кодекса и постановлением Пленума Верховного Суда СССР о необходимой обороне. А про артикулы я упомянул, чтобы лишний раз подчеркнуть, какое важное значение придавалось необходимой обороне еще с незапамятных времен.　

— Ты мне, Михаил Тарасович, зубы не заговаривай. Так опрометчиво решать дела недопустимо!　

— Я не один раз все взвесил и много передумал…　

— Если бы думал, не наломал бы дров…　

— Дело решено правильно и законно — в этом я убежден.　

— Я хочу тебя вразумить, а ты, несмотря ни на что, гнешь свою линию и не желаешь прислушиваться к мнению других…　

— Я часто советуюсь со своими коллегами.　

— Тогда учти: прежде чем принимать ответственное решение, надо посоветоваться и с председателем.　

— У нас, в суде, все решения ответственные.　

— Не умничай! — повысил голос Подопригора, шаря дрожащей рукой по столу, чтобы найти очки, которые он нечаянно отодвинул в сторону. — Так и зазнаться недолго. — Наконец, он надел очки и, раскрыв какое-то дело, стал его листать.　

Я и заместитель председателя сидели молча и ждали, что еще скажет нам Подопригора. Перестав листать дело, он обратился к Якимову:　

— Впредь все дела, где будет идти речь об отмене с прекращением, докладывать лично мне.　

— Есть! — произнес Якимов, вставая.　

Жалобы на определение кассационной инстанции посыпались со всех сторон. Писали родители погибшего Гуляева, его родственники, коллектив автобазы. Дело Ворожейкина истребовал сначала прокурор области, затем прокурор республики, побывало оно и в Верховном Суде. И всюду было признано, что мы вынесли правильное решение. К этому времени и Подопригора пересмотрел свою точку зрения.　

— Я был не совсем прав, — признался он в разговоре со мной. — Оценка доказательств — дело тонкое. Не зря же говорят: где два юриста, там три мнения…　

— У нас с вами, Сергей Андреевич, было всего два… — пошутил я.　

Через несколько дней после этого разговора состоялось оперативное совещание. В кабинете председателя собрались члены суда, из Терновска приехал народный судья Недодаев. Он чувствовал себя неловко, и на его продолговатом лице от волнения проступили красноватые пятна.　

Недодаев работал сравнительно недавно, однако скидок ему на это не делалось. Тот, кто волею избирателей призван отправлять правосудие, берет на себя повышенную ответственность. Недодаев, как видно, этого недопонимал. Он начал свое объяснение с того, что суд под его председательством разобрался в деле и обоснованно признал Ворожейкина виновным.　

— В приговоре, — продолжал Недодаев, — подробно изложены все факты, которые уличают Ворожейкина в умышленном убийстве.　

Я слушал Недодаева, и у меня создалось впечатление, что он не вник, как следует, в определение судебной коллегии; возможно, просто его не читал. Это настораживало. Тот, кто не признает своих ошибок, будет повторять их и впредь. Каждый судья обязан внимательно и постоянно изучать судебную практику — этот компас юриспруденции. По нему все суды держат свое направление, а ученые сверяют проекты будущих законов.　

Совещание выявило основную ошибку Недодаева. Свое внимание он сосредоточил на уликах, обвиняющих Ворожейкина, все же остальное проходило мимо его ушей, как ненужная помеха при рассмотрении дела. Перед тем, как выступить в заключение, Подопрпгора спросил у народного судьи:　

— Что вы скажете теперь, Леонид Кузьмич, выслушав членов суда?　

Недодаев вскочил со стула и проникновенно ответил:　

— Дело Ворожейкина — это мне наука на всю жизнь!　

— То-то же, — удовлетворенно произнес председатель.