Выбор решения

Свежая струя

Ночью прошел обильный мокрый снег, а утром с крыш капала вода, на тротуарах стояли лужи, а с неба по-осеннему нудно моросил дождь, хотя на календаре был конец марта. У киоска я стал под козырек, чтобы купить свежие газеты. Киоскерша, знавшая меня, сказала с усмешкой:　

— В «Углеградском рабочем» интересная статья, в ней вспоминают и ваше начальство…　

Я купил газету и тут же, не отходя от киоска, развернул ее. На четвертой странице крупным шрифтом было набрано: «Неуязвимый ловкач», — и дальше шли три длинные полосы. В глаза мне бросилась знакомая фамилия — Мастаков. «Неужели это о том самом завбазой, дело о выселении которого рассматривалось на президиуме?» Так и есть — о нем. Несколько капель упали с козырька киоска, и на газете расползлись темные пятна. И я невольно подумал о другом пятне, которое наверняка ляжет на наш коллектив.　

Мастаков продавал дефицитные товары прямо с базы и брал взятки, ловко жульничая, он скрывал недостачу; правила торговли для него не писаны… Ревизоры составляли акты, докладные, но Мастакову все было нипочем: он отделывался легким испугом — выговорами. «Просто поразительно, до чего неуязвим этот делец, — писал корреспондент. — Он продал собственный дом и обманным путем получил квартиру. Народный суд, как и следовало ожидать, вынес решение о выселении его из незаконно занятой квартиры. Казалось бы, ловкач повержен! Но не тут-то было. У него нашлись высокие покровители. Председатель областного суда Подопригора принес протест, считая, что Мастаков на законном основании вселился в квартиру, и президиумом решение народного суда было отменено. Странная и непонятная позиция».　

Что и говорить, пренеприятнейшая история. Я сложил газету, кивнул киоскерше, внимательно рассматривавшей мое лицо, и быстро зашагал под моросящим дождем.　

У нас был кассационный день, и по коридору со стопками дел под мышкой озабоченно сновали докладчики. По всему было видно, что еще никто ничего не знал и мое сообщение о статье в газете — совсем не к месту, можно пока и помолчать. Но я отогнал от себя эти мысли. Чем раньше судьи узнают о критике в наш адрес, тем лучше это будет для них. Статья в газете заставит еще раз продумать все те спорные вопросы, которые через каких-то полчаса придется решать. Я зашел к Якимову, в кабинете было три члена суда, они консультировались по делам.　

— О нас пишут… — сказал я и положил на стол перед заместителем газету.　

Якимов читал внимательно, и лицо его хмурилось. Закончив, он сказал:　

— Такого еще не бывало. Я должен показать статью Сергею Андреевичу, он, как видно, еще не в курсе…　

И в этот момент зазвонил телефон, Якимов снял трубку.　

— Сейчас зайду, — коротко произнес он и встал. — Вы подождите, товарищи, я к председателю. Он уже прочел газету.　

Минут через пятнадцать Подопригора собрал членов президиума. В его кабинете было сумрачно и холодно. В открытую форточку проникала сырость, ветер шевелил занавеску. Но Подопригора не замечал этого. Он подслеповато щурился на лежащую перед ним газету и молчал. Члены президиума усаживались за столом на свои обычные места.　

— Мы подвергнуты серьезной критике. — Председатель обвел глазами собравшихся и остановился на мне. — Почитай нам, Михаил Тарасович, — и он подвинул газету в мою сторону.　

Когда я кончил читать, Подопригора, обращаясь ко всем, спросил:　

— Ну, как вам это нравится?　

Вряд ли критика кому-нибудь нравится. Порою трудно относиться к ней без предубеждений, и Подопригора — не исключение. Но в то же время кому не известно, что критика большая сила и от ее всевидящего ока не укроется любое отступление от истины. Однако председатель придерживался другого мнения.　

— Это же явная инсинуация, — нервно заметил он, кивнув на газету. — Мы рассматривали дело коллегиально и высказались за отмену решения… Конечно, от ошибок никто не застрахован, и они бывают в нашей работе. Но по этому делу…　

— Сергей Андреевич, — перебила его секретарь парторганизации Мацак. — Я вчера вечером разговаривала с Верховным Судом, и мне сказали, что постановление по делу Мастакова отменено. Просто я не успела сообщить вам об этом. По-моему, статью следует обсудить на партийном собрании.　

— Вот, оказывается, как вы хотите все повернуть?..　

— В таком случае вопрос обсудим на партийном бюро и решим, проводить собрание либо нет…　

— В статье упоминается только моя фамилия, и следовательно, вы считаете возможным обсуждать мои действия как руководителя?　

— Статья касается не только вас, Сергей Андреевич, но и членов президиума, тоже коммунистов, принимавших участие в рассмотрении дела Мастакова.　

— Ладно, не будем спорить, — неожиданно согласился Подопригора. — Я уточню, по каким мотивам отменено постановление, и потом определимся, как дальше быть…　

Когда мы вышли из кабинета, в коридоре меня остановила Нина Николаевна и спросила:　

— Вы, кажется, остались при особом мнении и голосовали против?　

— Да. И, кроме того, я написал представление в Верховный Суд.　

— И правильно сделали. — Нина Николаевна круто повернулась и пошла к себе в кабинет. Внешне это была хрупкая женщина, но ее энергия и работоспособность удивляли меня. Она рассматривала сложные уголовные дела, посещала различные совещания, и у нее оставалось время для воспитания двоих детей.　

И в суде она была маяком, на который равнялись многие, в том числе и я.　

Многоопытный Подопригора и тот спасовал перед критикой и попытался как-то смягчить свою ответственность, но Нина Николаевна вовремя остановила его. И это было нелишним напоминанием председателю, что он не прав и должен принять верное решение, но уже не по делам других, а по своему персональному делу. О том, что оно будет, можно было не сомневаться.　

События развивались несколько иначе, чем планировала Нина Николаевна. Статья в газете не осталась незамеченной и стала предметом обсуждения на бюро обкома партии. Подопригора получил строгий выговор, и был поставлен вопрос о его досрочном отзыве с должности председателя. Но пока, до решения сессии областного Совета народных депутатов, он продолжал оставаться на своем посту.　

На партийном собрании, которое как бы подводило итог всему случившемуся, уже ни у кого не оставалось сомнений, что по делу Мастакова президиум принял противозаконное решение.　

На свидетельскую трибуну (мы ее использовали на своих собраниях) вышел Подопригора. Он был без примелькавшихся всем роговых очков, усталый и постаревший.　

— Можно решить сотни дел правильно, но споткнуться на одном-единственном, — говорил он, подслеповато глядя на собравшихся. — И поэтому мой вам совет: никаких отступлений от закона, даже самых незначительных… И не надо прислушиваться ни к чьим просьбам и звонкам. Для судьи есть закон и его социалистическое правосознание, и больше ничего…　

«Жаль, что он по-настоящему прочувствовал это только в конце своего судейского пути», — подумал я. Никто из нас не допускал мысли, что Подопригора преследовал какую-нибудь корыстную цель. Он признал, что руководствовался целесообразностью. Именно это подсказала ему жена: «Разве так уж необходимо выселять Мастакова, который живет в квартире почти полгода, если даже и было незначительное нарушение закона при вселении?» Подопригора не возражал против такого довода, хотя мог, объяснив, что законность нельзя противопоставлять целесообразности — они существуют в нашем государстве в гармоничном согласии. Закон всегда целесообразен.　

Нельзя предположить, что Подопригора не знал об этом, иначе зачем бы ему почти два месяца держать у себя это дело, прежде чем принести протест? Он долго медлил, размышляя, как поступить, и эта медлительность стала роковой — с ее незримой помощью пришло неверное решение.　

— Я не призываю вас судить с ходу, не раздумывая, но и тянуть время, как было по делу Мастакова, не следует. Я отмерил не семь раз, а больше, но не той меркой…　

Выступление Подопригоры прозвучало, как исповедь. Он глубоко переживал свою ошибку, и кто, как не мы, коллеги, должны были понять его, и если не простить совсем, то отнестись к нему со всей снисходительностью. Подопригора уйдет на пенсию, но душа его останется здесь, в суде, которому он отдал лучшие годы своей жизни.　

Об этом я сказал в своем выступлении и увидел, как в глазах председателя заблестели слезы. Он дорого заплатил за эту, возможно, единственную ошибку, такого размера и масштаба.　

Мы ждали нового председателя. Подопригора ушел незаметно, собрал кое-какие свои бумаги и книги, сложил их в сеточку и, подслеповато щурясь и горбясь больше обычного, в последний раз закрыл дверь кабинета и отправился домой. От проводов на пенсию он категорически отказался: не хотел, по-видимому, лишних волнений. Возраст у него был преклонный, а здоровье неважное.　

Новый председатель появился через несколько дней, и первое знакомство с ним состоялось на общем собрании, где он был представлен коллективу. Чернявый, среднего роста и с открытым лицом, он производил хорошее впечатление. Федор Петрович Кучеренко прибыл из другой области, где он работал заместителем председателя. И было похоже, что он внесет свежую струю в наш коллектив.

— Я надеюсь, товарищи, что мы сработаемся, — негромко сказал он. — И сообща будем бороться за укрепление социалистической законности.　

Именно бороться. И тут не было преувеличений и фразерства. В суде, как впрочем и во всех правохранительных органах, каждый день надо идти в атаку против зла и несправедливости, защищая законность. Тот, кто этого не усвоил и не применяет на практике, дезертир и трус. С новым председателем можно будет ходить в атаку, не оглядываясь назад, — его внешний вид и слова, которые он только что сказал, давали известную гарантию в этом. К тому же те, кто рекомендовал Кучеренко на высокую должность, не могли не учитывать его желания и способности.　

У нас все как будто осталось по-прежнему: беспокойные судебные процессы и незыблемое требование — строго выполнять предписания закона. Но появились и перемены: в суд пришли уверенность и спокойствие. Раньше любая отмена приговора или решения воспринимались как «ЧП». Собиралось совещание, и судья-бракодел, бледнея, давал объяснения. И какие бы доводы он ни приводил в свое оправдание, ничего не спасало его от гневного подопригоровского взгляда.　

Всякое доказательство может быть оспорено и опровергнуто. И нередко, казалось бы, очевидное вышестоящий суд подвергает сомнению и предлагает перепроверить еще раз. Какие в этом случае могут быть претензии к председательствующему по делу? У Подопрпгоры они были.　

— Не вдумались!.. Не проанализировали как следует! — нервно отчитывал он судью. — Все принимаете за чистую монету, вместо того чтобы видеть дальше…　

Председателя можно было понять: отмена ухудшала общий показатель качества, и поэтому следовал упрек судье, что он не болеет за это самое «качество». Боязнь отмены давила на нас со страшной силой. Это почувствовал новый председатель.　

— Отмена бывает разная, — сказал он на оперативном совещании, — Если председательствующий отнесся небрежно к рассмотрению дела, проявил невнимательность и поспешность, грубо нарушил закон, в этих случаях мы вправе строго с него спросить… Судить надо, соблюдая спокойствие. Тогда будет и качество…　

Были введены еще кое-какие новшества: пересмотрена организация работы судебных коллегий, изменено время приема посетителей, больше внимания уделено рассмотрению жалоб, наладился контакт с прокуратурой и управлением внутренних дел — все это, вместе взятое и помноженное на спокойствие и уверенность в своих силах, давало основание надеяться на успех в борьбе с преступностью.