Выбор решения

Кассация

В кабинете нас трое. Напротив меня Купченков. Он широколиц, с пышной темной прической, две глубокие морщины пересекают его узкий лоб. Он из тех судей, кто придерживается золотого правила: семь раз отмерь, а один — отрежь. Любое дело, даже самое простое, вызывает у него сомнения. Читая протоколы допросов, он видит в них больше того, что там написано. И очень боится что-нибудь пропустить, не заметить ошибку следователя или суда.　

Поначалу я не совсем понимал Купченкова: ну чего, скажем, сомневаться там, где подсудимый полностью признает свою вину и есть другие доказательства? Но вскоре я стал в тупик, не зная как быть.　

В одном из поселков, которыми окружен Углеград, сгорел кирпичный добротный дом под шиферной крышей. На фото было видно, что остались лишь голые обгорелые стены и по сторонам обуглившиеся деревья. Пожар случился поздней ночью, и семья — девочка шести лет и мать — чудом спаслась. Хозяин Грибовский не ночевал дома, и подозрение пало на него. «Это Дмитрий поджег дом, — первой высказала предположение Жанна Грабовская. — Он угрожал мне в тот вечер, говорил, ты еще узнаешь, кто я такой…»　

Грабовского задержали сонного, небритого. Всю ночь он провел на лавочке в сквере. От него разило перегаром. «Это вы подожгли дом?» — спросил следователь. «Кто вам сказал такое?» — удивился Грибовский. «Ваша жена. Она вырвалась из пламени раздетая», — «Так ей и надо», — зло сказал Грабовский. Он сознался, что поджег дом. Ему не верили, требовали подтверждений. «Канистру из-под бензина нашли?» — спросил он. Действительно, на том месте, где была веранда, валялась искореженная огнем канистра. «Я пришел ночью, разлил бензин на полу веранды и поджег», — пояснил Грабовский. Экспертиза специалистов-пожарников не исключала, что причиной пожара мог явиться поджог.　

Я внимательно читал страницу за страницей, и выяснялась неприглядная картина отношений между мужем и женой. «Дмитрий меня дико ревновал, — показывала в суде Жанна Грабовская. — Я иногда задерживалась в институте, где работала лаборантом: вечерние занятия, общественные поручения, да и вообще мало ли может быть причин, чтобы вовремя не прийти домой… Дмитрий, как обычно, забирал из садика нашу дочь, готовил обед, занимался стиркой. Но ревность довела его до того, что он все забросил, начал пить. Хорошо, что мама помогала мне. Но в прошлом году она умерла. После этого мы помирились с мужем, он перестал выпивать, но ревность не прошла. В тот вечер накануне пожара я задержалась на работе и поздно пришла домой. Дмитрий встретил меня бранью, всячески оскорблял неподобными словами, а потом ни с того ни с сего оделся и ушел… Было это в первом часу ночи. А под утро мы сгорели. Я считаю, что это он поджег дом, чтобы отомстить мне».　

У меня было восемь дел, которые я обязан был доложить завтра в судебном заседании, и у Купченкова — столько же дел. Но я всё-таки обратился к нему за советом. Он внимательно слушал меня. И по мере того, как я говорил, две борозды на его лбу обозначались все отчетливее.　

— Дело дрянь, — сказал Купченков. — Явных улик нет.　

— Но Грибовский признается.　

— А если он откажется?.. И потом, что означают его слова: «Она еще узнает, как жить без меня…» Кем он работал?　

— Сталеваром.　

— И получал, наверное, прилично?　

— Да.　

— А она?　

— Семьдесят рублей в месяц.　

— Из родни кто-нибудь есть?　

— Никого.　

— Он запросто мог упечь себя в тюрьму, чтобы насолить жене и дать ей почувствовать, каково жить одной с ребенком.　

— Но это ведь только предположение?　

— Конечно.　

Грабовский жалобу не подал, хотя ему дали пять лет лишения свободы. Зато подал кассационную жалобу адвокат, защищавший его в суде. Он ссылался на то, что Грабовский лучший производственник, вину свою признал и чистосердечно раскаялся в содеянном, раньше не судился, на иждивении имеет малолетнего ребенка, и просил смягчить ему меру наказания.　

«Почему все-таки Купченков сомневается? — думал я. — Ведь даже адвокат согласен с тем, что вина Грабовского доказана». Я отложил дело в сторону и принялся изучать другое. Завтра в 9 часов 30 минут начнется судебное заседание, и надо быть готовым дать ответ на любой вопрос председательствующего и третьего члена суда. Я засиделся в кабинете допоздна.　

Жил я в общежитии, в комнате нас было двое. Мой сосед Сеня Оберемченко, высокий блондин, играл на гитаре и тихим голосом подпевал. В мое отсутствие в комнате собирались ребята и девушки, слушали музыку и пели вместе с ним. Но, как только я появлялся, все быстро расходились. В этот раз Сеня был один. Он лежал на кровати в костюме и курил. Форточка была закрыта, и в комнате стоял плотный сизый дым.　

— Ты что это, Сеня?.. Так и задохнуться можно. — Я открыл форточку. — Случилось что-нибудь? — Оно вам не надо, — вяло ответил он и повернулся лицом к стене. Я почувствовал, как от него потянуло запахом спиртного. Сеня без сомненья был пьян. В таком состоянии я видел его впервые.　

— Подъем! — скомандовал я.　

Он даже не повернулся. Я еще громче повторил команду　

— Ну, чего вы?.. — Он приподнялся, сел на кровати и протер глаза.　

— Разденься и ложись спать! — строго приказал я.　

Сеня еще некоторое время сидел молча, свесив голову, потом встал и вышел в коридор. Вернулся он нескоро, когда я уже лежал в постели, и тоже лег спать. Через несколько минут парень негромко похрапывал, но ко мне сон не шел. Я думал о Терновске и Полине. И незаметно для себя уснул. Утром меня разбудили шум и смех в коридоре. Я быстро встал и удивился, что Сеня в кровати. Обычно он уходил рано, восемь часов, а тут вдруг дрыхнет.　

— Ты почему не идешь на работу? — подергался его за плечо.　

Он открыл глаза, потянулся.　

— У меня отгул.　

— Вчера по какому случаю выпивал?　

— Да так, с одним знакомым.　

Он натянул на голову одеяло.　

Ефим Павлович Якимов, наш «зам», уже давненько разменял шестой десяток, но это было почти незаметно. Глаза у него были молодые и быстрые, а волосы огненно-рыжие, без единой седины.　

Я подробно докладывал дело Грабовского, а Якимов тем временем читал приговор. Не успел я высказать и половины того, что хотел, как заместитель поднял на меня глаза и спросил:　

— Что же вас смущает?　

— Кроме признания осужденного в деле нет других веских улик, — ответил я. — Купченков тоже сомневается…　

— Учтите, Михаил Тарасович, что Купченков всегда сомневается, — прервал он и, возвращая мне дело, добавил: — Это не тот случай, когда надо отменять либо изменять приговор. Народный суд пришел к выводу, что Грабовский виновен. Почему же мы должны не доверять суду? Или, по вашему мнению, он допустил какие-то ошибки?　

— Ошибок, как таковых, нет. Но оценка доказательств произведена односторонне.　

— Ну, знаете, Грабовский говорит: «Я поджег дом», а мы ему в ответ: «Извините, вы не поджигали…»　

— Следовательно, вы считаете, Ефим Павлович, что приговор надо оставить без изменения? — напрямик спросил я.　

— Этот вопрос должна решить судебная коллегия, — уклонился от категоричного ответа Якимов.　

— Понятно, — сказал я и поднялся, чтобы уйти. Но Якимов меня остановил.　

— Это неплохо, что вы критически подходите к материалам дела. Но в данном случае некуда деваться от того, что поджигатель сознался и кассационной жалобы не подал. Значит, есть еще у него совесть, чтобы не просить снисхождения за такое тяжкое преступление, как поджог…　

Все мои сомнения как будто рассеялись, и я вернулся к себе в кабинет. Купченков оторвался от бумаг, спросил:　

— Что посоветовал зам?　

— Он считает, что Грабовский осужден правильно.　

— Вполне возможно, — пожал плечами Купченков и ничего больше не сказал.　

Я взял под мышку дела и отправился на первый этаж в зал, где должно было состояться судебное заседание.　

В кассационной инстанции могут выступать адвокаты по поручению осужденных или их родственников, сами осужденные (если они не под стражей), потерпевшие, а присутствовать — все желающие. Если по делу принесен кассационный протест, то его поддерживает прокурор. Он также дает свое заключение по жалобам потерпевших и осужденных.　

Кассация — это своего рода суд над доказательствами. Не обвиняемые и свидетели лично убеждают судей, а протоколы допросов и очных ставок, всевозможные документы: накладные, заключения и акты, справки, ходатайства, жалобы.　

Председательствовал член суда Калина. Медлительный и тучный, он сидел за длинным столом в самом центре, как гора, и внимательно, невозмутимо слушал выступающих. Третьим судьей была Клара Матвеевна. Вначале зал, вмещающий человек пятьдесят, был полон. Но с каждым рассмотренным делом людей в зале становилось все меньше.　

Калина тягуче и нудно объявлял определения, но к его не совсем разборчивым словам внимательно прислушивались. Чаще всего он произносил: «Приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы — без удовлетворения». Адвокаты, с которыми не согласились, уходили с плохо скрываемым разочарованием, а то и недовольством, будто говоря: мы еще не сказали своего последнего слова. Осужденные и их родственники не скрывали своего огорчения, слез. Но когда Калина провозглашал: приговор отменить, либо изменить, — тут обстановка резко менялась. Нам благодарно улыбались, говорили: «спасибо…» Впрочем, бывало и такое, когда одни радовались, другие возмущались.　

В суде всякое бывает, здесь интересы и желания людей часто не совпадают и вступают в острое противоречие. И как бы ни были мудры судьи, им не под силу до конца убедить неправых.　

Еще в начале заседания я заприметил в зале женщину с заплаканными глазами. Она все время смотрела на нас, судей, и было такое впечатление, что у нее вся надежда на те слова, которые произнесет Калина.　

— Будет слушаться дело Грабовского, — объявил председательствующий.　

С места поднялась женщина с заплаканными глазами. Это была Жанна Грабовская. Она, как потерпевшая, имела право выступить. «Неужели будет возражать против жалобы?» — подумал я и тут же отверг это предположение. Вид Жанны Грабовской — согнутые плечи, растерянный взгляд и дрожащие руки — говорил о том, что она будет просить за мужа.　

Я доложил материалы дела, сделав акцент на том, что Грабовский вину свою полностью признал и сам кассационной жалобы не подал.　

— Что вы желаете сообщить суду? — обратился Калина к потерпевшей.　

— Освободите его! Он не виноват! — сдавленным голосом произнесла Жанна Грабовская.　

— Ясно, садитесь.　

— У меня будут вопросы, — сказал я.　

Калина глянул на меня с удивлением: какие еще могут быть вопросы?　

— В суде вы заявили, что муж поджег дом. Почему?　

— Это я со зла… А потом, когда успокоилась, стала думать и поняла: не мог Дмитрий поджечь дом, ведь в нем каждая досточка им приделана, каждый гвоздь его руками вбит…　

— Тогда почему же он сознался в поджоге?　

— Дмитрий очень ревнивый, он отомстил мне… Я с ребенком сейчас одна, и нам трудно жить…　

«Купченков как в воду смотрел», — подумал я.　

— Отчего же тогда дом сгорел?　

— У нас электропроводка искрила, может, от этого…　

— Вы говорили об этом следователю?　

— Я осталась одна с дитем, мы были разутые и раздетые… Вот и не вспомнила.　

— Вы были на свидании с мужем?　

— Зачем это? — прошептал Калина, наклоняясь ко мне.　

Я пропустил его замечание мимо ушей.　

— Я ходила на свидание в изолятор, но мне сказали, что муж не желает со мной разговаривать. Так я и ушла ни с чем.　

— Возможно, ему было стыдно встречаться с вами? — вмешался Калина.　

— Не знаю.　

— Ну вот видите, гражданка Грабовская, у вашего мужа есть еще совесть, а это хороший признак, — нравоучительно сказал Калина. — Садитесь, пожалуйста.　

У меня еще были вопросы к потерпевшей, но я промолчал: не хотелось идти наперекор председательствующему, да и, кроме того, — сколько не спрашивай Жанну Грабовскую, а ситуация не прояснится.　

Прокурор, молодая женщина в ярком платье, мало походила на строгого блюстителя закона. Она посмотрела в свои записи и коротко сказала:　

— Вина Грабовского полностью доказана материалами дела, и я прошу судебную коллегию приговор, как законный и обоснованный, оставить без изменения.　

— Суд удаляется на совещание, — поспешно, в несвойственной ему манере, произнес Калина и первым поднялся из-за стола. Мы ушли в совещательную комнату.　

Не ожидая вопросов Калины и Клары Матвеевны, я заговорил первым:　

— По-моему, точку в этом деле ставить рано. Не исключено, что Грабовский мог себя оговорить.　

— На следствии мог, — согласился Калина, — но в суде — извините.　

Клара Матвеевна принялась дочитывать какое-то дело и в наш разговор не вникала. Она, как и я, в областном суде работала недавно, к тому же пришла на должность члена суда из юрисконсультов, и ей многому надо было учиться заново.　

— Следствие закончили быстро, — продолжал я, — и вполне возможно, что он не успел полностью оттаять, забыть обиду… И в суде могло быть то же самое…　

— Мы рассуждаем о фактах, не имеющих доказательной силы, — не соглашался Калина. — У нас есть приговор, которым установлена вина Грабовского, и ему назначено наказание, пусть он его и отбывает.　

— Но ведь не проверена версия, что пожар мог возникнуть по другой причине, допустим, от неисправной электропроводки?　

— Почему вы думаете, что эту версию не проверили?　

— В акте о пожаре об электропроводке — ни слова.　

— Комиссия не обнаружила никаких данных в подтверждение этой версии, которую впервые выдвинула сегодня жена осужденного. Не исключено, что ее кто-то научил сказать об электропроводке…　

— Вы что же спорите, мальчики, — оторвалась от своих дел Клара Матвеевна, — давайте решать побыстрее, чтобы до перерыва закончить все явочные дела.　

Калина, стоявший до этого у окна, выходящего в небольшой зеленый скверик, подошел к столу, взял у меня дело и стал читать вслух показания Грабовского, которые тот дал в суде. Когда он кончил, Клара Матвеевна, обращаясь ко мне, спросила:　

— Так в чем же загвоздка, Михаил Тарасович? Осужденный, на мой взгляд, показывает вполне убедительно.　

— Нельзя брать показания Грабовского в отрыве от всех данных, — возразил я. — И надо, по-моему, приговор отменить, а дело направить на дополнительное расследование.　

Калина откинулся на спинку стула и спросил:　

— Вы докладывали заму дело?　

— Да.　

— Что он сказал?　

— Ефим Павлович считает, что вина Грабовского доказана.　

— Тогда почему же вы предлагаете направить дело на доследование?　

— Я уже высказал свое мнение.　

— Что ж, будем голосовать, — предложил Калина.　

— Неужели вы, Михаил Тарасович, хотите остаться при особом мнении? — подняла на меня глаза Клара Матвеевна. И я впервые заметил, что они у нее зеленоватые и какие-то успокаивающие. — Это не тот случай, когда надо копья ломать. Они будут жечь дома, а мы из-за них трепать нервы…　

— Ладно, — неожиданно согласился я и, обращаясь к Калине, сказал — Пишите: без изменения.　

Дело Грабовского мне запомнилось надолго. Я оказался донельзя уступчивым и беспринципным. Свои убеждения надо отстаивать до конца, драться за них.　

Месяца через полтора Грабовский написал жалобу прокурору области, в которой утверждал, что оговорил себя, и просил проверить в энергосбыте, куда он за несколько дней до пожара сделал заявку на ремонт электропроводки, но ее не успели выполнить, ибо дом сгорел. Прокурор принес протест в президиум областного суда, в котором просил об отмене приговора и возвращении дела на доследование. Протест был удовлетворен.　

Несколько месяцев спустя обсуждалось качество моей работы по всем трем инстанциям: первой, кассационной и надзорной. Я приложил свою судейскую руку во всех этих инстанциях и, как это ни печально, ошибок не избежал.　

Отмены приговоров у меня не было. Это проверяющий Купченков отметил как положительное в моей работе. Дальше шли недостатки. Были изменены три приговора, которые суд вынес под моим председательством. В одном случае суд завысил меру наказания, в другом — допустил неправильную квалификацию, в третьем— не до конца разобрался с гражданским иском… Кажется, и этого хватит, чтобы сделать нелестные выводы. Однако Купченков не думал меня щадить. Он продолжал нанизывать, словно бумаги на острый стержень, мои погрешности. К тому же погрешностями их можно было назвать условно. Они означали гораздо больше. Неправильно отлитую деталь можно исправить. Но как исправить незаслуженно нанесенную травму человеку?　

Те месяцы, что Грабовский безвинно пробыл в заключении, пусть даже в некотором роде и по своей прихоти, ему уже ничем нельзя было возместить. Воспоминания о неволе еще долго будут его тревожить. Хотя формально как будто все в порядке — судебная ошибка исправлена.　

Я не мог довольствоваться этой формальностью, да и все, кто был на совещании, рассуждали таким же образом. К нам, судьям, предъявляются жесткие требования — не делать ошибок. Ради этого изучили мою работу и сейчас обсуждают меня в кабинете Подопригоры.　

Купченков считал, что в основном я справляюсь со своими обязанностями. Он не отклонился от общего штампа. Так часто пишут в официальных бумагах, говорят ораторы. Приемлемая и обтекаемая форма. Мне оставалось встать и, склонив, повинную голову, глухо произнести: «Недостатки в работе признаю и приму меры, чтобы в дальнейшем их не допускать». Я не стал придерживаться линии, предложенной проверяющим, и сказал:　

— И в основе и кругом у меня неладно. Я имею достаточный опыт работы, чтобы не допускать ошибок и особенно таких явных и грубых, как по делу Грабовского…　

Не слишком ли я щедр на обещания? Предвидеть то, что может случиться, порою очень трудно. У меня будут дела, и все они разные, не похожие одно на другое, как и люди, на которых они заведены. Однако скидок на трудности делать не приходится. Они просто неуместны там, где речь идет о справедливости и законности.　

Калина, выступивший после меня, вспомнил о деле Грабовского.　

— Товарищ Осокин ставил вопрос об отмене приговора в отношении Грабовского, — сказал он. — Но я, как председательствующий, не придал этому должного значения, в итоге — досадная ошибка…　

Калина говорил медленно и долго, но смысл его выступления сводился к общеизвестным истинам, что надо лучше изучать дела, не отставать от судебной практики и строго придерживаться закона.　

Клара Матвеевна выступать воздержалась. Уже после совещания она мне призналась, что совершенно не помнит дела Грабовского. Ей можно было верить. Я тоже не помнил дел, которые она докладывала в тот день. Это наша беда — торопимся там, где надо остановиться и хорошенько поразмыслить. Под определением судебной коллегии ставят свои разные подписи три судьи, но ответственность у них — одинаковая.　

На выходной день я уезжал в Терновск. Приятно было очутиться в просторной светлой квартире, где все дышало чистотой и уютом. Мне даже не верилось, что я уже не в шумном общежитии, а дома. Полина была ласкова и предупредительна. Она кормила меня украинским золотистым борщом, отбивными с жареной картошкой и густым темно-вишневым киселем — всем тем, что я любил. И не хотелось никуда уезжать. Так и жил бы здесь, ходил на работу, а вечером возвращался домой. И чего только понесло меня в большой город, где много проблем — и служебных и личных? Я расслаблялся, хандрил. Это замечала Полина. Она незаметно подкрадывалась ко мне сзади и, как в прежние времена, когда неожиданно приезжала из института, закрывала мои глаза маленькими теплыми руками. Хорошо быть вместе!　

Я тешил себя мыслью, что ждать осталось недолго — не сегодня-завтра квартира будет: необходимые документы были направлены в исполком горсовета. Незадолго до отъезда я сказал об этом Полине. Но в ее глазах не увидел радости.　

— Квартира — как наша? — спросила она..　

— Пока неизвестно. Но сейчас строят только малогабаритные… Главное то, что мы будем, наконец, вместе.　

— Мы и так не врозь. Ты вот приехал, и мы вдвоем.　

— Полина! — воскликнул я. — Ты рассуждаешь несерьезно!　

— Менять эту квартиру на какую-то маломерку, где и повернуться-то, как следует, негде, я не намерена.　

— Странные слова ты говоришь.　

— Ничего странного. В Терновске у меня хорошая должность, и получаю я, между прочим, больше, чем ты.　

— Найдем другую работу.　

— Какую?.. В Углеграде экономистов и разных плановиков хватает.　

Мы толковали долго, но так ни до чего и не договорились. У Полины были свои планы. Она собиралась пригласить к себе мать, которая вышла на пенсию и живет в деревне одна. Я не возражал, чтобы Клавдия Ивановна поселилась у нас.　

— В твоей маломерке? — фыркнула Полина. — Это же смешно…　

Конечно, квартира в Терновске была роскошная: большая прихожая, просторная кухня, две раздельные комнаты, паркетный пол, и над всем этим высокий потолок, много воздуха, а во дворе небольшой хорошо ухоженный сад. И все-таки нельзя быть рабом квартиры, считал я. Говорят же, что с милым и в шалаше рай. Или, может быть, это не про нас сказано? И для Полины я уже никакой не милый, а просто муж, который хочет и то и это и не дает спокойно жить в благоустроенной квартире.