Выбор решения

Свидетели

Вводная часть судебного процесса и чтение обвинительного заключения заняли целый день. Я задержался после работы, чтобы приготовиться к завтрашнему дню — допросу подсудимого, и решил восстановить в памяти его показания. Мои коллеги Купченков и Грищенко уже ушли — была половина седьмого. Я медленно листал страницы первого тома, останавливаясь на показаниях Ковшова, как кто-то постучал в дверь.　

— Войдите!　

Дверь открылась, и на пороге появился Сеня Оберемченко. Я не видел его давно и отметил про себя, что парень возмужал, стал чуть полнее, и от этого он не казался таким длинным, как раньше.　

— Я к вам, Михаил Тарасович, по весьма важному делу.　

— Проходи, Сеня, и расскажи о весьма важном…　

Он не воспринял мой шутливый тон и серьезно продолжал:　

— То, что я хочу сообщить, касается Ковшова и… меня.　

Это была новость: откуда Сеня мог знать опасного преступника? Я ждал, что он еще скажет.　

— Все эти месяцы я не живу, а существую: совесть мучает меня… Я знаю о Ковшове такое, чего не знает никто. И думаю, что оно будет весьма важно для суда.　

— Почему же, Сеня, ты не явился к следователю и не рассказал о том, что знаешь?　

— Вот в этом вся моя трагедия — я боялся, да и сейчас боюсь, что меня не поймут и посадят за решетку вместе с Ковшовым… Лана сказала, что его судят, и я не мог не прийти к вам…　

Он очень волновался, лицо его покрылось липким потом, нос густо покраснел.

— Садись, Сеня, и все по порядку…　

— Но обещайте, Михаил Тарасович, что вы поверите мне, я ведь от чистого сердца…　

У меня мелькнула мысль, что не надо было выслушивать своего знакомого по делу, которое я уже рассматриваю. Так недолго из судьи превратиться в свидетеля.　

— Может, все-таки тебе лучше обратиться к следователю?　

— Я доверяю только вам, Михаил Тарасович, и ни к кому не пойду… Если вы не хотите меня слушать, то все, что я знаю, останется навсегда со мной.　

— Ладно, Сеня, выкладывай…　

Он начал издалека — с первого знакомства с Ковшовым, рассказал о посещении квартиры его тетки, о встрече с Ланой и о любви к ней, о всех их разговорах и сомнениях и, наконец, о главном — о поездке с Ковшовым в Терновск.　

— Ты запомнил приметы его «дипломата»? — спросил я.　

Сеня нахмурился, вспоминая, и через минуту сказал:　

— «Дипломат», как мне помнится, был темного цвета, и на крышке нанесен переводной рисунок какой-то красивой женщины…　

— На этот рисунок обратила внимание и вахтер.　

— Вот видите, как я влип, подвозя на станцию грабителя… Что же мне за это будет?　

— Ничего не будет, Сеня, кроме «спасибо», что ты нашел в себе мужество прийти и все рассказать. И сделать это надо было гораздо раньше. Однако и сейчас не поздно… Но есть некоторые сложности. Если Ковшов узнает, что мы жили в одной комнате, он может выразить тебе недоверие как свидетелю, да и мне — тоже…　

— Но я же говорю только правду, одну правду　

— И еще одно обстоятельство: нужен повод, чтобы тебя вызвать в суд. Допустим, при допросе Шурина признается, что ты бывал на квартире у Ковшова…　

— Она этого никогда не сделает. Я пришел к вам без ее ведома.　

— Но перед судом она должна быть правдива, иначе ей грозит ответственность за дачу ложных показаний.

— Загадку вы мне задали, Михаил Тарасович. — Он удрученно опустил голову, задумался. — Лана не захочет называть меня и других, кто бывал у Ковшова, это уж точно.　

— Ковшов опутал паутиной многих подростков, в том числе и Шурину, и от этой паутины надо освободиться раз и навсегда. Разве этого не понимает девушка?　

— Представьте, Михаил Тарасович, что она и сейчас благоволит к Ковшову, и все, что с ним произошло, ей кажется случайностью,　

— Тем более ей надо открыть глаза. Она должна понять, что Ковшов аморальный тип и опасный преступник. Он убивал души подростков, и это, как видишь, сказывается сейчас.　

Сеня немного успокоился, но мысль о том, что ему предстоит трудный разговор с Ланой, угнетала его.　

— А может быть, вы, Михаил Тарасович, поговорите с Ланой? Она вас послушается.　

— Мне нельзя в частном порядке встречаться со свидетелями. Но в судебном заседании я, безусловно, попытаюсь убедить Шурину в ошибочности ее мнения, если она к тому времени его не изменит.　

Сеня с видом человека, для которого иного выхода нет, чем тот, который ему предлагают, обреченно и глухо спросил:　

— Когда Лану вызывают в суд?　

— Через три дня — в пятницу.　

— Ладно, попытаюсь, — Сеня решительно встал, подал мне руку и вышел из кабинета.　

Сразу же после работы Сеня Оберемченко поспешил в магазин к Лане. Против обыкновения она встретила его приветливо и, улучив минутку, когда у прилавка не было покупателей, спросила:　

— Что-нибудь случилось, Сеня?　

— Откуда ты взяла?　

— По твоему лицу вижу.　

— Нам надо поговорить, Лана, по тому вопросу…　

Она поняла без объяснений и поспешно согласилась:　

— Придешь в семь часов в сквер, к памятнику Пушкину.　

Оставалось больше часа, но никуда не хотелось идти, и Сеня, очутившись на улице, побрел в сторону сквера. Настроение у него было подавленное и тревожное. Его ждало серьезное испытание. Совсем непросто выступить на людях, изобличая грабителя и в какой-то мере себя. У любого, кто будет слушать его показания, не может не возникнуть вопрос: почему он так долго молчал?! И надо будет оправдываться, хитрить. Ведь нельзя же признать, что боялся, во всем соглашаясь с Ланой.　

Она пришла без опозданий. На ней было легкое короткое платье в голубые цветочки, и вся она выглядела невесомой и воздушной. Лишь загорелые руки и ноги несколько утяжеляли ее, делали более земной. Он смерил девушку долгим взглядом и как можно спокойнее произнес:　

— Я все рассказал о Ковшове…　

— Ненормальный! — Она в ужасе раскрыла глаза, сжимая свои маленькие кулачки. — И кому донес?　

— Одному хорошему человеку.　

— И что же тебе сказал этот хороший человек? — Она скривила губы в злой усмешке.　

— Он считает, что ты во время допроса в суде должна назвать мою фамилию.　

— В связи с чем?　

— В связи с тем, что я посещал квартиру Ковшова и был с ним знаком.　

— И дальше что?　

— После этого меня вызовут на допрос.　

— И что же ты станешь говорить?　

— Правду, как всё было.　

— Идиот!　

— Ну, знаешь, Лана!.. Ты уж слишком распустила язык. Я ведь тебя не обзываю.　

— Потому что не за что.　

— Есть. Ты лжесвидетель.　

— Ого! Как ты заговорил после посещения своего приятеля!　

— Он мне не приятель.　

— Тем хуже для тебя!　

— Лана, давай поговорим серьезно. — Сеня взял ее за острый локоть, но она с силой оттолкнула его руку.　

— Все идет к тому, что ты сам себя посадишь. Туда тебе и дорога! Передачи носить не буду, не надейся!..　

— Ах так, — рассердился Оберемченко. — Хватит мне плясать под твою дудочку! До свидания! — Он резко свернул на боковую дорожку и пошел вперед.　

Лана стояла как вкопанная. Она не верила глазам и ушам своим, что этот парень, такой преданный и послушный прежде, вдруг взбунтовался. Его надо было задержать, остановить!　

— Сеня!.. Сеня!.. — закричала Лана. — Постой!..　

Он замедлил шаги, чувствуя, что погорячился. Разговор далеко не окончен, и нужно было добиться, чтобы он принес положительные результаты.　

— Бежишь, чтобы первым, как в том анекдоте, заложить меня… А говорил, что любишь!.. Грош цена твоим словам!　

— Я и сейчас повторяю, что люблю…　

— Тебя невозможно понять: любишь, а делаешь мне неприятности.　

— Если кому и будет неприятность, то только мне. Тебя же это никак не коснется.　

— Ты наивен, Сеня, как мальчишка.　

— Я не понимаю тебя, Лана.　

— И не поймешь, раз начал действовать по своему усмотрению.　

— Но мой долг и обязанность…　

— Красивые слова.　

— Нет, Лана, за этими словами — человек, каков он есть…　

— Значит, я подонок?　

— Не надо обобщать, Лана. Ты хорошая, милая, добрая. Но… — он запнулся, стараясь найти такое слово, чтобы не обидеть ее и чтобы оно более точно отражало его мысль.　

— Ну, что же ты молчишь? Говори, я все перенесу сегодня…　

— Ты слишком самоуверенная и считаешь, что все решенное тобой правильно.　

— В этом ты еще убедишься, Сеня… Я оберегала тебя как могла, но ты сам лезешь в петлю. Что ж, выполняй свой долг. Но только потом не пытайся кусать локоть… Все равно ничего не получится.　

— У меня один путь: идти лицом к правде.　

— Иди, Сеня, иди… Я тебя не смею задерживать.　

Она стояла перед ним взволнованная и сердитая, и в ее глазах было откровенное неудовольствие. Сеня выдержал этот взгляд и спросил:　

— Как же ты поведешь себя на допросе?　

— Там будет видно…　

Как я и представлял, Лана Шурина была тоненькой и гибкой, но в то же время не казалась слабой и изнеженной. В этой девушке угадывалась сила воли, она не теряла самообладания, хотя и стояла перед судом за свидетельской трибуной. Ее показания отличались продуманностью и лаконичностью. Она сообщила о том, что случайно в троллейбусе познакомилась с Ковшовым (он уступил ей место) и несколько раз была на квартире, где он жил. Там было весело, пели песни, рассказывали разные забавные истории, в том числе и анекдоты. Кто еще, кроме нее, посещал ковшовские вечера, Лана и словом не обмолвилась.　

Прокурор, полный, с лысой загорелой головой, слушал невнимательно и что-то писал, считая, по-видимому, Шурину второстепенным свидетелем. Но все-таки он задал вопрос:　

— Неужто никого из приятелей подсудимого вы так и не запомнили?　

— Прошло столько времени, — она виновато посмотрела на прокурора. — И все это было так мимолетно…　

— Спиртные напитки пили?　

— Очень редко, и только вино.　

Адвокат, молодая женщина, мимоходом поинтересовалась:　

— Какое впечатление произвел на вас Ковшов?　

— Самое положительное.　

Прокурор перестал писать и с недоверием посмотрел на Шурину, но ни о чем ее больше не спросил. У заседателей к свидетелю вопросов не было. Настал мой черед попытаться склонить Шурину сказать нам правду. Мне было понятно, что Сене Оберемченко не удалось уговорить девушку, чтобы она дала правдивые показания.　

— Вы, надеюсь, понимаете, свидетель, — начал я издалека, — что задача суда состоит в том, чтобы отыскать истину?..　

— Вполне, — ответила Лана, скромно потупив глаза.　

— И вы нам в этом можете помочь.　

Она избегала смотреть мне в глаза, но слева от нее за барьером сидел Ковшов, справа был прокурор, который уже не писал, а слушал, что она скажет, и Лана, беспокойно оглядываясь по сторонам, наверняка думала о просьбе Сени Оберемченко.　

— При этом учтите, свидетель Шурина, что никто не собирается применять какие бы то ни было репрессии к тем, кто бывал на квартире Ковшова… И суд обращается к вам с просьбой вспомнить хотя бы некоторых юношей и девушек, описать их внешний вид.　

— Но столько времени прошло, — Лана так же, как и на прокурора, посмотрела на меня: виновато и со смирением. И поняла, что это не поможет ей… — Я помню девушку, такая конопатая, ее звали, кажется, Дина… Помню двух парней, Диму и Володю, они вроде бы сидят сейчас в тюрьме… И еще помню, — она запнулась и посмотрела мне в глаза, и я ответил ей взглядом: да, да, говорите… — Сеню, такой долговязый блондин…　

— Как его фамилия? — быстро спросил я, не выпуская из своего поля зрения темные тревожные глаза девушки. — Где он работает?　

Но в этот момент раздался голос Ковшова:　

— Мы ведь договаривались не выдавать друзей…　

Лана вздрогнула и замолчала, и Ковшов тоже молчал. Я предупредил подсудимого, что, если он будет нарушать порядок, то суд удалит его из зала. Но это было малым утешением. Лана овладела собой и всем своим видом говорила, что больше ничего не скажет. Теперь надо было по-иному вести допрос.　

— Свидетель Шурина, я вам напоминаю, что за отказ от дачи показаний либо за ложные показания вы будете нести уголовную ответственность, — строго предупредил я и, не услышав ее возражений, продолжал: — Если мы узнаем, кто такой Сеня, а я надеюсь, что мы это узнаем, и если подтвердится, что он вам знаком, то мы вынуждены будем сделать определенные выводы в отношении вас…　

Она подняла глаза и, глядя мне в лицо, отчетливо сказала:　

— Его фамилия Оберемченко. Это добрый и честный парень.　

Я с облегчением вздохнул, радуясь за девушку: все-таки она переборола себя! И это было очень важно для нее. В конце концов, мы нашли бы предлог для вызова и допроса Сени Оберемченко, но Лана, дав ложные показания, поставила бы себя в крайне затруднительное положение.　

— Спасибо, — поблагодарил я Шурину. — Садитесь, пожалуйста.　

Лана вздохнула, быстро повернулась, сошла с трибуны в зал и села на последнюю скамью.　

Я предложил участникам судебного процесса высказать свое мнение о необходимости вызова в суд и допроса в качестве свидетеля Оберемченко. Прокурор нехотя поднялся с места, словно говоря, что мы зря теряем время, и коротко сказал:　

— Не возражаю, чтобы допросить, э… э… ну, этого парня…　

Он даже фамилии, которую назвала Лана, не запомнил. Так вот бывает, когда к одним доказательствам все внимание, а к другим — безразличное отношение.　

Адвокат не возражала против вызова в суд Оберемченко. Но Ковшов молчал, хотя имел право изложить суду свои соображения. Я напомнил ему об этом. Он криво усмехнулся и сказал:　

— Вы, гражданин судья, не ради спортивного интереса с пристрастием допрашивали свидетельницу Шурину. И мое мнение тут уже ничего не изменит; поступайте, как вам угодно…　

Он сел, не скрывая своего раздражения. От его выдержки и показной корректности ничего не осталось. Страх перед разоблачением сорвал маску спокойствия с лица Ковшова.　

Я наклонился в сторону заседателя Веры Петровны и спросил:　

— Какое ваше мнение?　

— Может быть, не надо вызывать: свидетелей в этом деле предостаточно…　

— Вы что же, возражаете?　

Вера Петровна повернула ко мне круглое лицо и прошептала:　

— Нет! Вам виднее что к чему…　

Второй заседатель Пономаренко сразу же согласился, добавив:　

— И девчонку не мешало бы вызвать…　

— Какую?　

— Конопатую, как ее?.. Дину.　

— Она есть у нас в списке свидетелей.　

Во время перерыва я позвонил в стройуправление. Трубку снял главный инженер. Выслушав меня, он спросил:　

— Что-нибудь натворил Сеня?　

— Суд интересуют кое-какие обстоятельства, свидетелем которых он был, — уклончиво ответил я.　

Сеня Оберемченко явился в суд в семнадцать часов и вскоре был вызван из свидетельской комнаты на допрос.　

Он быстрым шагом взошел на подмостки трибуны, мельком взглянул на меня и народных заседателей и замер, как свеча, длинный и тонкий, ожидая моих вопросов. Я предупредил его об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний и спросил:　

— Вы знаете подсудимого?　

— Да.　

— Какие у вас с ним взаимоотношения?　

— Я считаю, что нормальные.　

— Вы подтверждаете это? — обратился я к Ковшову.　

— У нас плохие отношения со свидетелем, — быстро заговорил он. — Оберемченко ревновал меня к Лане Шуриной, лез ко мне драться и грозился при первом же удобном случае отомстить… Я отвожу этого свидетеля.　

Сеня Оберемченко повернул голову в сторону Ковшова и смотрел на него, недоумевая. Ему было странно и непонятно, почему этот человек, некогда с виду такой порядочный, вдруг прибегает к неприкрытой лжи и обману. Впрочем, какой с него спрос — он ведь преступник! Решив про себя так, Сеня отвернулся от Ковшова и стал смотреть прямо перед собой, как человек, которому нечего скрывать.　

Он подробно рассказал о встречах с Ковшовым, разговорах, которые они вели, и о поездке с ним на станцию Терновск. Теперь стало ясно, как скрылся с похищенными деньгами Ковшов. Недостающее звено в цепи улик было восстановлено.　

Прокурор был явно удовлетворен показаниями свидетеля Оберемченко и, потирая пухлые ручки, фамильярно обратился к Ковшову.　

— Что же мы теперь скажем, Александр Игнатьевич?.. А?.. Касса орса — ваша работа?.. Профессиональная, я бы сказал, работа… — Усмешка тронула губы Ковшова, но он молчал, а прокурор рассуждал вслух, и нотки восхищения проскальзывали в его словах. Я уже хотел вмешаться, но увидел, что Ковшов хочет что-то сказать и ждет, когда прокурор выговорится…　

— Я не из тех, кто на черное кричит белое, — сказал Ковшов. — Что ж, спасибо тебе, Сеня… Ты меня заложил основательно. — Он злобно посмотрел на Оберемченко. — И учти, из тюрьмы тоже выходят…　

— Выходят, но уже другими людьми, — прервал я.　

— Возможно, — усмехнулся Ковшов. — Но я уже дважды выходил, и, как видите, никаких сдвигов… Не знаю, как будет на этот раз. Но пока я общественно опасен и взгляды у меня соответственные. Поэтому не могу не отплатить своему незадачливому сопернику.　

— Чем же вы хотите ему отплатить? — быстро вмешался прокурор.　

Вопрос был лишний и ненужный, но снимать его было бесполезно: Ковшов уже не откажется от своего замысла. Я подумал, что он попытается оговорить Оберемченко, заявив, что тот знал о хищении денег из орса, когда отвозил его в Терновск. Но Ковшов сказал о другом, чего я, да, наверное, и никто из сидящих людей в зале не подозревал.　

— Ты, Сеня, форменный остолоп… В то время, когда ты умирал от любви к Лане Шуриной, она со мной спала как обыкновенная баба.　

Лицо Оберемченко стало пунцовым, и он, сжав кулаки, бросился к подсудимому.　

— Негодяй!　

Конвоиры остановили свидетеля, а в зале поднялся невообразимый шум. Лана подхватилась со скамьи и кинулась к двери. Ее надо было остановить и дать слово, чтобы она при всех заявила о своих отношениях с Ковшовым и опровергла ложь…　

Я объявил перерыв и послал секретаря разыскать свидетеля Шурину и объяснить ей, что она может дать показания. Через несколько минут секретарь зашла в совещательную комнату и сказала, что Шуриной нигде нет — ни в здании суда, ни во дворе. У меня испортилось настроение, и даже то, что доказан самый важный эпизод по делу, — не радовало. Слишком большой ценой мы добились истины. Я чувствовал, что где-то дал промах. Неужели нельзя было провести допрос Оберемченко таким образом, чтобы исключить выпад подсудимого против Шуриной, да и Сени? Наверное, можно. Но я вот не сумел.　

Около восьми часов вечера, когда уже почти никого не оставалось в суде, я собрался идти домой. На улице меня ждал Сеня.　

— Мои показания пригодились? — угрюмо спросил он, хотя и слышал, что после этих показаний Ковшов не отрицал хищение денег из кассы орса. — Но только вот для Ланы все вышло нехорошо… И мне теперь понятно, почему она отговаривала меня от явки к следователю.　

— И все равно, Сеня, ты поступил правильно, — одобряюще сказал я. — А вот Лана зря убежала, не дав отпора Ковшову.　

— Видно, не могла.　

— Оно, конечно, надо иметь крепкие нервы, чтобы сражаться с ним.　

— Возможно, Лана не хотела лгать.　

— О чем ты говоришь, Сеня?　

— Я замечал, что у них с Ковшовым что-то есть… Но он сумел рассеять мои подозрения.　

Мы пошли рядом по широкому тротуару, по краям которого протянулись шеренги роз — белых, малиновых, ярко-красных. Их аромат заполнял улицу. Солнце уже касалось горизонта, и лишь между домами еще прорывались его яркие лучи, освещая троллейбусные провода и окна в домах на противоположной стороне улицы.　

Сеня молчал, и я не пытался вдаваться в подробности, чтобы лишний раз не травмировать его. Однако ему нужно было поделиться со мной своими мыслями, и он заговорил:　

— Несмотря на все случившееся, Лана по-прежнему в моем сердце. Тут уж ничего не могу поделать.　

— Ты пытался узнать, где она сейчас?　

— Я звонил к ней домой, телефон не отвечает.　

— Возможно, тебе следовало бы пойти к ней?　

— Меня туда не пустят родители. Надеюсь, что через несколько дней Лана успокоится, и наши отношения наладятся.　

Я тоже надеялся на это, помня, что она назвала Сеню добрым и честным парнем.