Выбор решения

Две тревожные ночи

Впервые после памятного разговора в кафе я приехал в Терновск в командировку. Мне было поручено оказать помощь народному суду в организации работы по рассмотрению дел. Я прибыл в четверг, имея в виду, что пробуду несколько дней у Полины (если она, конечно, не против), в том числе и выходные — субботу и воскресенье. У меня было намерение окончательно внести ясность в наши отношения.　

На Полине был полинялый ситцевый халатик, на голове поверх бигуди завязано полотенце. Увидев меня на пороге, она застеснялась и, отступая в глубь прихожей, с упреком сказала:　

— Ты мог и позвонить, что собираешься приехать… Ведь тебя так давно не было.　

— Извини, Поля… Больше месяца рассматривал дело в районе… И в Терновск приехал неожиданно. Намечался другой судья, но заболел. Поэтому, чтобы не срывать проверку, направили меня.　

— Понятно, — коротко заметила Полина и ушла в комнату.　

Я стоял в коридоре, не зная, что мне делать: раздеваться или уйти. Моя откровенность сослужила плохую службу. Но из кухни вышла Клавдия Ивановна и, наспех платком покрыв голову, сказала:　

— Ну, чего стоишь? Раздевайся.　

— На улице мороз, — сказал я, потирая руки. — И у вас, наверное, холодно?　

— У нас, слава богу, тепло, — ответила Клавдия Ивановна и замолчала, глядя, как я снимаю пальто.　

— Что-то вы обе грустные, — отметил я, поправляя галстук у зеркала, которое когда-то собственноручно вделал в стенку. Штукатурка вокруг него местами пообсыпалась, и при тусклом свете казалось, что кто-то хотел сделать затейливую раму к зеркалу, но так и не довел свой замысел до конца.　

— Веселиться-то нечему, — после непродолжительной паузы сказала Клавдия Ивановна.　

— Со здоровьем неважно?　

— И здоровье некудышное, и все остальное. Ты проходи, Миша, в комнату, а я ужин соберу…　

— Не беспокойтесь, Клавдия Ивановна, я не хочу есть.　

— Ладно уж, — махнула она рукой и удалилась на кухню.　

Я вошел в комнату. Полина была в спальне, наверное, переодевалась. Здесь все было по-прежнему: диван, застланный ковриком, буфет, в средней нише которого за стеклом стояли хрустальные рюмки и ваза, подаренная мной Полине лет пять тому назад; два потертых кресла, купленных сразу же после вселения в квартиру. Посередине комнаты стоял стол, вокруг него стулья. Но и добавилось кое-что: платяной шкаф, старинный комод и ножная швейная машинка — все это было привезено Клавдией Ивановной из деревни. В комнате стало тесно.　

Полина одела бордовое с белым горошком платье, причесалась и слегка подкрасила губы. Лицо ее заострилось, четче выступали скулы, на щеках появились темные пятна. Я перевел глаза на ее фигуру: под широким платьем заметно выделялся живот. Она стояла шагах в трех от меня и молчала, стараясь казаться спокойной, но в глазах была тревога.　

— Как это случилось?　

На ее губах промелькнула усмешка: мой вопрос был бестактный и глупый. И она могла не отвечать на него. Даже лучше было бы, если бы она не ответила. Но Полина, как видно, ничего не хотела скрывать от меня.　

— Случайная связь. На курорте.　

— Чего-чего, но этого я от тебя не ожидал.　

— И я тоже — не ожидала. Но, как говорится, факт налицо. Меня можно упрекать, обзывать, оскорблять всякими словами, я их заслужила. Но будущий ребенок здесь ни при чем.　

Вдруг из кухни послышался голос Клавдии Ивановны:　

— Миша, ужинать…　

Ни я, ни Полина не сдвинулись с места: какой уж тут ужин! Нам предстоял трудный разговор. Понурив голову, я нервно зашагал по комнате от дивана до буфета. Что делать? Как быть? Мне почему-то на память пришло одно дело, которое я рассматривал в бытность моей работы в Терновске. Муж, узнав, что жена изменила, набросился на нее и жестоко избил. Жена попала в больницу, муж — в тюрьму. Однако на суде потерпевшая слезно просила освободить ее мужа из-под стражи. «Он все мне простил», — говорила она.　

Но этот пример не для меня. Он вообще ни для кого не должен подходить. В семейных конфликтах меньше всего нужна грубая сила. Тут на первом плане — выдержка.　

В комнату вошла Клавдия Ивановна и, быстро взглянув на нас обоих, тоном приказа произнесла:　

— Ужинать, и без отговорок!　

Я остановился перед старушкой и, не решаясь посмотреть ей в глаза, уставился на носки своих тапочек, которые почему-то еще остались в этом доме. Наверное, оттого остались, что совсем новые, я купил их перед переездом в Углеград да так и не взял с собой. «Думаю черт знает о чем», — рассердился на себя и посмотрел на Полину. Она не отвела взгляда и просто сказала:　

— Чего уж теперь, Михаил Тарасович… Все у нас окончательно развалилось… Идем поужинаем. Вы соленых огурчиков достали, мама?　

— А то как же — будут и огурчики, и помидоры, — ответила Клавдия Ивановна и, шумно вздохнув, повернулась к нам спиной и ушла на кухню.　

Мы с Клавдией Ивановной выпили немного вина и стали ужинать. Полина, кроме огурцов, которые были очень вкусны, ничего больше не ела. Потом она и вовсе ушла.　

— Очень уж мутит ее, — сказала Клавдия Ивановна, кивнув на дверь, в которую вышла Полина. — Ну да ничего, даст бог, все обойдется…　

Мне не хотелось вести разговор на эту тему, и я молчал. Встать и уйти было неудобно: женщина хотела выговориться, и ей нужен был слушатель, путь даже такой пассивный, как я.　

— Когда дозналась обо всем, накинулась на нее ужас как… Но потом подумала-подумала и успокоилась: маленький ей нужен. Вот бы мне теперича одной в четырех стенах — жутко! Дело идет к немощи. Кто воды подаст?.. Какая она там ни есть, но я для нее мать. И мы уж как-нибудь это переживем. А маленькое, которое будет, оно безответное, и грех матери его не касается. Однако, Миша, ты меня не слушаешь?.. Оно, конечно, тебе ни к чему бабские рассуждения, — и она стала собирать со стола посуду.　

Полина из спальни больше не показывалась. Я покурил в коридоре, а Клавдия Ивановна тем временем постелила мне на диване. Спать совершенно не хотелось. Я чувствовал себя незваным гостем и досадовал на то, что сразу не ушел, как только узнал о беременности Полины.　

Соседи сверху выключили телевизор, по улице проезжали одинокие машины, и, наконец, стало совсем тихо. Я ощущал, как гулко бьется мое сердце, и старался не думать о том невероятном, что случилось… Но это никак не удавалось. Мои мысли снова и снова возвращались к жене. Невозможно было понять, почему она изменила мне с первым встречным. Это не поддавалось никакому логическому объяснению.　

Или у нее кто-то есть, и о курорте она сказала просто так, для отвода глаз? Это, должно быть, опытный сердцеед, если смог соблазнить такую женщину, как Полина. За ней водились другие грехи: замкнутость, нежелание первой идти на уступку, недооценка моей работы. Но ее моральная устойчивость была вне всякого сомнения. Никто не мог сказать ничего худого о ней. Неужели за то время, что мы живем врозь, Полина могла в корне измениться, стать полной противоположностью самой себе?　

О курорте ходят разные разговоры. Чего греха таить, блудят некоторые неустойчивые личности. Но Полина? И чего это я все время подчеркиваю ее добродетель? Теперь, после случившегося, в этом нет никакого смысла.　

Голова шла кругом, и я лежал без сна, обуреваемый путаными и непоследовательными мыслями. Так бывает всегда, когда не знаешь, какой придерживаться версии.　

И все-таки, что толкнуло Полину на этот роковой шаг? А почему именно роковой? Она всегда хотела ребенка, не чьего-то, а своего, выношенного под сердцем. Я не мог ей этого дать — сейчас это уже выяснилось со всей определенностью. И если именно так обстоит дело — можно ли и нужно ли осуждать ее?　

Мне казалось — нужно. Тысячи, десятки тысяч семей страдают от бесплодия, что же, и они должны так вот, как она?.. Нет и нет! Я предлагал ей честный и почетный выход — взять чужого ребенка. Она отвергла мое предложение.　

Как же все-таки поступить?　

Мне почему-то вспомнилась статистика разводов за девять месяцев по нашей области. Ее цифры были малоутешительны. И если к тем цифрам добавится еще одна единица, то процент изменится всего на какую-то одну сотую, а может быть, и меньше… Так чего же горевать? Не лучше ли придерживаться известной давно опробо　

ванной схемы: развод, другая женщина, новая семья и, как водится, новые заботы.　

Я заслушал десятки дел о расторжении брака. Взять хотя бы Клима, моего фронтового командира и друга. Он женился во второй раз и вполне счастлив. Только вчера звонил, приглашал отметить рождение сына.　

Все как будто проясняется, можно, наконец, попытаться уснуть. Я повернулся на правый бок, начал считать, дошел почти до тысячи, и мне вдруг почудилось прикосновение к горящему лбу чьих-то прохладных пальцев. «Поля?» — прошептал я и открыл глаза. В комнате было темно, быстро тикали часы на серванте. Нигде никого. Я застонал от тоски, и мысли устремились к уже далеким дням, когда нежные руки жены вернули меня к жизни.　

Это случилось весной, когда Полина делала дипломный проект. Временами у меня что-то болело в животе. К врачам я не обращался, боль проходила сама по себе. В тот день уже с утра я почувствовал себя плохо, однако на работу пошел. Накануне мы начали рассматривать сложное дело, в суд было вызвано двадцать свидетелей. Разве тут можно было думать о какой-то болезни! Но болезнь рассудила иначе. Примерно часа через полтора после начала судебного заседания у меня начались сильные боли, открылась рвота. Я попал на операционный стол. И вроде бы ничего особенного — аппендицит. Но лицо врача, оперировавшего меня под местным наркозом, было мрачным. И не без оснований. На второй день начались жар, бред. И в какие-то секунды наступало облегчение — к моему лицу прикасались прохладные ласковые ладони. Я чувствовал: Полина рядом, и ничего меня не страшило, даже злосчастный перитонит. «Все будет хорошо, родной мой…» — шептали ее губы.　

Родной… Какое это чудное и сладкое слово! Род-ной…　

Меня разбудила Клавдия Ивановна.　

— Вставай, Миша, скоро девять…　

Я мигом вскочил и оделся. Полина уже ушла на работу. На кухне меня ждал завтрак. Я быстро поел и собрался уходить, но Клавдия Ивановна остановила меня и, глядя в сторону, сказала:　

— Думаешь, я не маюсь?.. Вы были такой парой, что все Стожково завидки брали. А нынче-то все рушится…　

— Да, рушится…　

— Поля тоже этой линии держится, а я вот, дура старая, ночи не сплю, все мозгами шевелю. Не случалось на моем веку этакой истории. Но молчу, про это и говорить-то с соседями неловко.　

Мне нужно было уходить, а разговор предстоял долгий. К тому же я не хотел этого разговора: решение принято, и нечего, в который уже раз, терзать свою душу.　

— Я спешу в суд, Клавдия Ивановна…　

— Спешишь, значит… Ну, ладно. А ночевать-то придешь?　

Я об этом как-то не думал, и ее вопрос смутил меня. Сегодня свою работу в суде я наверняка не закончу — она рассчитана на два дня. И, следовательно, где-то надо будет переночевать. Но вернуться сюда, где я лишний и не нужный, — это свыше моих сил.　

— Я позвоню по телефону.　

Она потупилась, будто обиделась на меня, и с дрожью в голосе заговорила:　

— Поступай, как тебе удобней. Но у меня есть просьба: уважь нас, не бери разводу, пока маленький не появится… Поля уже в летах, да и нервы у нее никудышные…　

— Не волнуйтесь, Клавдия Ивановна, я не сделаю ничего такого, чтобы повредить вам. Живите спокойно, если можете…　

Я зашел в канцелярию, и первой меня увидела бессменный секретарь Маша Шутько. С ней я начинал свой судейский путь.　

— А кто к нам пришел! — громко оповестила она и выбежала из-за барьерчика мне навстречу. — Вы из Углеграда?　

— Нет. Из дому.　

Ее большие глаза, в уголках которых проступала густая сетка морщин, тронула добрая улыбка.　

— Как себя чувствует Полина Тихоновна? — спросила она.　

— Спасибо. Хорошо.　

— Она славная.　

«Смотря для кого», — хотел сказать я, но вовремя сдержался: нас слушала вся канцелярия.　

— Лидия Григорьевна у себя? — кивнул я на дверь кабинета председателя народного суда, чтобы переменить тему разговора.　

— Ждет вас, Михаил Тарасович.　

В кабинете были оба судьи. Лидия Григорьевна в вязаном сером костюме и белой блузке и Недодаев, высокий жилистый мужчина тридцати лет. Они обсуждали какое-то дело. Я присоединился к их разговору. Недодаев сегодня должен был слушать дело о хулиганстве.　

Молодой парень Василенко в пьяном виде около жилого дома приставал к девушке, звал ее пойти с ним погулять. Когда же она отказалась, стал непристойно браниться и ударил ее кулаком по носу. Девушке был причинен перелом костей носа со смещением. На первый взгляд обычное хулиганство. Однако все было не так просто. Следствие обвиняло Василенко кроме хулиганства еще и в нанесении потерпевшей тяжких телесных повреждений, хотя эти повреждения относились к средней тяжести. Органы следствия считали, что лицо девушки обезображено, и в этом случае Василенко должен был нести ответственность по статье уголовного кодекса, предусматривающей более строгое наказание.　

— Я с этим обезображиванием еще не сталкивался, — признался Недодаев, потирая тыльной стороной ладони переносицу. — И не представляю, как быть…　

— Вы какую-нибудь литературу читали по этому поводу?　

— Н-нет.　

— А надо бы. В комментарии уголовного кодекса сказано, что в этом случае должно быть заключение судебно-медицинской экспертизы о неизгладимости телесного повреждения. Есть в деле такое заключение?　

— Нет.　

— Почему же вы, Леонид Кузьмич, не обратили на это внимание?　

— Был не в курсе.　

— Так готовиться к судебному заседанию недопустимо! — строго сказала Лидия Григорьевна. — Неужели дело Ворожейкина вас ничему не научило?　

Недодаев нахмурился. Воспоминание об этом деле было не из приятных. И, наверное, незачем лишний раз упрекать его, тем более сейчас, когда нужно выбрать верное решение.　

— Времени не хватает, — пожаловался он. — Если бы одни уголовные дела, а то и гражданские и административные…　

— Всем нам, судьям, не хватает времени, — посочувствовал я. — Но давайте закончим с делом Василенко. По каким признакам следствие считает, что лицо у потерпевшей обезображено?　

— Девушка пояснила, что после травмы у нее нос стал чуть шире, на нем появилась горбинка, как будто больше, чем раньше была.　

— И вы полагаете, что этого достаточно?　

— Потерпевшей надо верить.　

— Возможно, она стала еще красивее, — заметила Лидия Григорьевна то ли в шутку, то ли всерьез.　

Но мы не отреагировали на ее замечание. Недодаев с надеждой глядел на меня, ожидая совета.　

— Почему бы вам, Кузьма Леонидович, не сделать сравнения лица потерпевшей с ее фотографиями до травмы?　

— Где же взять такие фото?　

— Попросить у потерпевшей. Они наверняка у нее есть.　

— Как же мне быть? — расстроенно спросил Недодаев. — Вернуть дело на доследование?　

— Это надо было сделать в распорядительном заседании, — вмешалась в разговор Лидия Григорьевна. — А теперь вы собрали столько людей — восемь свидетелей, потерпевшую, конвой. — Что вы им скажете? Идите по домам?..　

— Иногда приходится откладывать дела и отправлять свидетелей из суда, — возразил Недодаев.　

— Вот это и плохо, что не бережем государственную копейку. Каждый свидетель стоит денег. Пора бы это усвоить, Кузьма Леонидович.　

— Ладно, — примирительно сказал я. — Пробелы следствия можно восполнить в судебном заседании. Для этого надо вызвать судмедэксперта и обозреть фотографии потерпевшей.　

Пока Недодаев звонил и договаривался с судебно-медицинским экспертом о его явке в суд, прошло минут двадцать. Судебный процесс начался с опозданием на полчаса. Я решил поприсутствовать на нем, чтобы убедиться, как Недодаев справляется со своими обязанностями председательствующего. Он, правда, не очень хотел этого. Но я успокоил его, заверив, что никаких справок писать не буду, а просто по-товарищески подскажу, как избежать отдельных недостатков. О том, что недостатки будут, я не сомневался. Любой судья, как бы опытен он ни был, не застрахован от упущений и далее ошибок во время разбирательства дела.　

У Недодаева все шло вкривь и вкось. Может быть, от того, что он волновался — мое присутствие стесняло его в какой-то мере. Но, наверное, основное было в том, что он нетвердо знал нормы уголовно-процессуального кодекса. Эти нормы надо знать назубок, чтобы, если тебя разбудят среди ночи, повторить их в точности.　

Подсудимый Василенко, девятнадцатилетний парень, чувствовал себя за барьером неуютно, губы его дрожали, как при ознобе. Однако на вопросы председательствующего отвечал с готовностью и точно. У него можно было выяснить многое. Но Недодаев к этому не стремился. Он забыл спросить у подсудимого даже день и месяц его рождения, хотя этого требовал закон, не выяснил, почему Василенко не призван в Советскую Армию, есть ли у него родители — где и кем они работают, с какого времени он содержится под стражей.　

Дальше пошло еще хуже. Недодаев не спросил, есть ли ходатайства у подсудимого, права потерпевшей разъяснил слишком кратко: «Можете давать показания и присутствовать в зале суда». Когда явился судебно-медицинский эксперт, молодая женщина, Недодаев не предупредил ее об ответственности за дачу неправильного заключения.　

Я не успевал фиксировать в записной книжке ошибки — их было так много. А про себя думал, что учебу молодого судьи надо начинать не в кабинете, а в зале заседания. Здесь, как в зеркале, видны все погрешности.　

Василенко несколько освоился со своим положением подсудимого и, признавая в целом свою вину, часть ее пытался свалить на потерпевшую.　

— Я предложил Ане пройтись со мной, она молчала, но когда взял ее за руку и немного потянул, девушка обозвала меня неприличным словом. В ответ я ударил ее кулаком в лицо. И заругался, конечно…　

Государственный обвинитель, помощник прокурора города, все поглядывал на часы, видно, спешил куда-то. Он задал несколько уточняющих вопросов и принялся что-то писать, явно не относящееся к этому делу. Потерпевшая и адвокат тоже не проявляли активности. Я надеялся, что председательствующий постарается выяснить у Василенко, где и с кем он выпивал в тот вечер, почему на него отрицательная характеристика администрации шахты «Восточная», где он до ареста работал крепильщиком, и как он относится к тому, что случилось.　

Однако никого не интересовали причины, повлекшие совершение преступления. Все заседание свелось только к доказыванию вины подсудимого. Потерпевшая сидела спиной ко мне, и я видел через головы людей, которые занимали передние скамьи, ее затылок — рыжие волосы, связанные в пучок, хотя надо было хорошенько рассмотреть ее лицо, чтобы судить, насколько оно обезображено.　

Недодаев поглядывал в мою сторону, и я знаком руки показал ему, что следует сделать перерыв: необходимо было внести коррективы в судебный процесс, чтобы он выглядел боевитым и целенаправленным.　

После перерыва, который несколько затянулся (мне было что сказать Недодаеву), суд пошел живее. На Василенко посыпались дополнительные вопросы. И он, что называется, загнанный в тупик, глухим голосом, в котором слышалось раскаяние, рассказал о каждодневных шатаниях по улицам города и пьянках, назвал фамилии приятелей. Это уже было немало, и суд мог сделать свои выводы о воспитательной работе на шахте.　

В самом начале я обратил внимание, как несколько парней в зале вели себя уж очень бойко, шумели и смеялись невпопад; теперь они притихли и сидели, опустив головы. Видно, поняли, что все, случившееся с Василенко, в какой-то мере касается и их. Мне, наконец, удалось рассмотреть потерпевшую. У нее было широкое лицо, слегка курносый нос, розовые полные губы и подведенные тушью глаза. Никакого обезображения я не замечал. Правда, я не видел еще фотографий, которые обещала принести потерпевшая после обеденного перерыва. К тому же еще неизвестно, что скажет эксперт.　

Безусловно, было непросто решать эту юридическую задачку. Но суд на то и призван, чтобы дать правильный ответ. И я не сомневался, что такой ответ буден дан.　

К концу дня приговор был вынесен. Недодаев читал его медленно, будто обдумывая каждое слово, часто запинался, плохо разбирая написанное собственной рукой. Но содержание мне понравилось. Суд отверг тезис обвинения об обезображивании лица потерпевшей и мотивировал это довольно убедительно, сославшись на заключение эксперта о том, что телесное повреждение со временем изгладимо, и на сравнение фотографий потерпевшей до травмы и в данный момент.　

Василенко был осужден к трем годам лишения свободы условно с направлением на предприятия и стройки народного хозяйства. Если бы суд не отбросил обезображение лица потерпевшей, парню грозил бы длительный срок заключения.　

Было около восьми вечера. Я сказал Лидии Григорьевне, что еще поработаю, и она оставила мне ключи, а сама ушла домой. На стульях меня ждали три стопы административных материалов, которые нужно было перечитать, чтобы составить справку о качестве их рассмотрения в народном суде. Я взял первую стопку и положил на стол. Усевшись в свое бывшее кресло, задумался: следовало ли мне покидать его?　

В Терновске я был на виду, со мной считались: как-никак председатель суда и депутат городского Совета. И работа относительно спокойная: ни тебе командировок, ни проверок, ни особо сложных дел. Потрудился день — и восвояси, домой. А теперь вот ни спокойствия, ни настоящего дома. Живу бобылем.　

Зазвонил телефон. Я снял трубку, полагая, что это Лидия Григорьевна интересуется, работаю ли я еще.　

— Почему ты не идешь?.. — услышал я голос Полины, она помедлила и добавила: — К нам… Или у тебя другие планы?　

— Мне надо поработать.　

— Но спать тебе все равно где-то нужно?　

— Я всю ночь буду работать.　

Она помолчала, прерывисто дыша в трубку.　

— Ты не думай, что я предъявляю к тебе какие-нибудь претензии, например, алименты…　

— Надеюсь, что хоть капля совести у тебя еще осталась…　

Она всхлипнула, и в трубке раздались короткие гудки. «Ты… ты… ты…» — упрекали они меня. Незачем было

обижать Полину. Что случилось то случилось, и теперь уж ничего не изменить. «Ты… ты… ты…» — раздавалось в трубке. Следовало бы позвонить Полине и извиниться. Но я не мог: какая-то сила удерживала меня — ревность, злость или еще что-то, не знаю. Я швырнул трубку на аппарат, будто она тоже провинилась.　

Читать материалы было невмоготу, и я долго сидел, ни о чем не думая, в голове образовался какой-то вакуум. И все-таки надо было начинать работать. Личное, каким бы оно ни было трудным и сложным, не должно заслонять нашу целенаправленную деятельность. С людьми случается разное — они страдают, терпят неудачи и бедствия, любят и ненавидят, наконец, попадают на скамью подсудимых, но все это не останавливает общего движения: в назначенное время раздаются заводские гудки, в поле колосится рожь, а в судах слушаются дела…　

И то, что поручено мне, будет выполнено! После моего отъезда из Терновска суд должен работать лучше. Не зря же сегодня я посвятил почти целый день Недодаеву. Впрочем, уже вчера это было — мои часы показывали половину первого.　

Под утро сон сморил меня, и, положив голову на стопку из материалов, я крепко уснул. Разбудил шум машин на улице. Во дворе уже светало. Я вскочил из-за стола и прошелся по кабинету, разминая затекшие руки. Мне никак не хотелось, чтобы в суде знали о моем ночном бдении, и я быстро побрился электробритвой, которая была у меня в портфеле, закрыл на ключ кабинет и входную дверь и отправился на вокзал. Там был буфет, где можно было позавтракать, не встретив знакомых. Буфетчица была новенькая и наверняка меня не знала.　

После завтрака погулял по морозному перрону, будто встречал кого-то, и снова отправился в суд. В канцелярии уже была Маша Шутько. Она приходила раньше всех — у секретаря всегда много работы.　

— Здравствуй, Маша! — бодро приветствовал я. — Ты уже давно здесь?　

— Минут десять, не больше. Нужно исполнить дело, которое вернулось из облсуда.　

— Не буду мешать тебе, Маша.　

Однако она встала из-за стола, подошла ко мне и участливо спросила:　

— Вы не ночевали дома, Михаил Тарасович?　

— Откуда ты взяла, Маша?　

— Мне все видно. Но об этом — молчок.　

Я не знал, что ей сказать. Когда попадаешь в такое вот положение, находчивость улетучивается из головы. Впрочем, нужно ли хитрить перед Машей?　

— Неладно у нас с Полиной.　

— Я знаю. — На лице ее было печальное выражение. — Но сделайте что-нибудь, Михаил Тарасович. Неужели нельзя найти общий язык? Полина Тихоновна очень хорошая.　

— А я плохой?　

— И вы хороший…　

Я невольно улыбнулся. У Маши добрая душа, и у всех людей она видела только лучшее, даже у преступников.　

— Ну, раз мы оба хорошие, то что-нибудь да получится…　

— Обязательно должно получиться, тем более что ребеночек у вас будет.　

Кровь ударила мне в лицо, но под взглядом Маши я овладел собой.　

— Поговорим, Маша, как-нибудь в другой раз. Я не перечитал еще все админматериалы…　

Маша неохотно вернулась на свое место, не добившись от меня никаких обещаний, а я зашел в кабинет и принялся за работу.