Выбор решения

Если иначе нельзя

Однажды меня вызвал председатель Кучеренко. Он встал, пожал мне руку.　

— Читал вашу статью о приписках и очковтирательстве. Здорово вы раскритиковали строителей…　

— Факты взяты из обобщения, которое я недавно закончил по этой категории дел. Сейчас думаю подготовить статью о хищениях социалистической собственности и взяточничестве в торговле.　

— Оно, конечно, нужна такая статья, но…　

Председатель замолчал, загадочно глядя на меня, и я вдруг встревожился: это самое «но» — всегда настораживает. Неужели я сделал что-нибудь не так?　

— Решено рекомендовать вас членом Верховного Суда республики, — сказал председатель после паузы.　

— С какой стати такая высокая честь? — удивился я.　

— Этой чести удостаиваются немногие. А почему — сами понимаете.　

Кучеренко весело смотрел на меня, ожидая ответа. Но я вдруг задумался. Слов нет, заманчиво работать в Верховном Суде. Там ставится последняя точка в любом деле, там собираются пленумы и выносят важные постановления, которыми руководствуются все судьи республики. Да и город Киев привлекает своей красотой… «Полина! — Обожгла меня внезапная мысль. — Как она на это посмотрит?» Теперь у нас семейная жизнь — лучше и желать не надо. Однако все это может разрушиться…　

— Мне необходимо посоветоваться с женой.

— Это ваше право. Только не откладывайте решение в долгий ящик…　

С работы я пришел без опозданий, вся семья была в сборе. Клавдия Ивановна на кухне готовила обед, Полина в ванной стирала, а из спальни слышался голос Кати. Она играла с куклами. Услышав, что я пришел, Полина выскочила мне навстречу и удовлетворенно заметила:　

— Сегодня наш Мишуня вовремя явился.　

Она была оживлена, весела, и ее крепкое тело излучало здоровье и бодрость; от стирки лицо раскраснелось, и в глазах при свете лампы вспыхивали веселые искорки.　

— Ты знаешь, Катенька меня удивила. Вчера я ей читала книжку, а сегодня она выдала стих: «Наша Таня громко плачет…» С первого раза запомнила. Только некоторые буквы не выговаривает…　

— Ничего, выговорится…　

Мы сели обедать, за столом было шумно и весело. Катя стучала ложкой по тарелке и не совсем понятно рассказывала о собаке, которую они видели днем с бабушкой на прогулке, потом она переключалась на «масины», которые были «больсие-больсие»… Мы уделяли ей все внимание, радуясь улыбкам, которыми она нас одаряла.　

Однако семейная идиллия не отвлекала меня от мыслей о предстоящем повышении по службе. Клавдия Ивановна осталась с Катей на кухне, а я позвал Полину в гостиную.　

— Нам надо поговорить, Поля…　

— О чем же? — насторожилась она.　

— Меня рекомендуют в члены Верховного Суда…　

— И ты уже дал согласие?　

— Пока еще нет.　

— Я знала, что рано или поздно всему придет конец… Что ж, Миша, держать тебя не стану.　

— Поля, нам надо поговорить серьезно.　

— О чем говорить?.. Мама несколько раз в году ездит в свою деревню, чтобы проведать подружек и побывать на могиле отца. Я ведь не могу ее этого лишить.　

Доводы были серьезны, но не настолько, чтобы их не преодолеть.　

— Мама может и из Киева ездить в свою деревню.　

— В ее возрасте? Нет, Миша… И потом климат ей менять противопоказано. Ты ведь знаешь, что она не здорова.　

— Я об этом как-то не подумал.　

— И не к чему тебе задумываться: поступай, как находишь нужным. И поверь, ты не услышишь от меня ни слова упрека.　

В это время в комнату вошла Клавдия Ивановна, за ней бежала вприпрыжку Катя и требовала дать ей нарядную куклу Машу, которую я купил ко дню рождения, но она была спрятана на шифоньере в спальне.　

— Ты все куклы занехаила, а Машу не получишь, — отчитывала внучку бабушка. Но, глянув на нас, она заприметила что-то неладное и, останавливаясь на пороге, спросила:　

— Повздорили?　

— Мишу повышают по службе, — ответила Полина. — Ему предложили должность члена Верховного Суда.　

— Верховного?.. Батюшки мои, как высоко тебя хотят вознесть! А не упадешь с такой-то высоты?..　

— Полина против моего повышения.　

— Миша, ты говоришь неправду, я не против.　

— Но ты ведь сказала, что вы не сможете поехать со мной?　

— А почему бы тебе и не поехать, доченька? А я останусь с Катей.　

— Мама, это не серьезно! — недовольно произнесла Полина и, взяв Катю за руку, вышла из комнаты.　

— Вот я уже и несурьезная, — обиженно сказала Клавдия Ивановна. — Хотя и век свой, считай, прожила…　

Свои размолвки с дочерью она всегда поверяла мне, и в этот раз хотела найти себе поддержку. Но как я мог поддержать? Ее желание остаться с Катей, конечно же, нереальное. Малышке нужна мать, прежде всего. Да и я привязался к девочке и не представляю, как бы мог обходиться без ее чистой детской улыбки и нехитрых рассказов.　

— Тут, мама, надо все хорошенько обдумать, мы не можем дробить семью на части. Если переезжать, то всем вместе.　

Клавдия Ивановна присела на стул, положила загорелые жилистые руки на колени и задумалась. Она молчала минуты три, потом сказала.　

— Нет, Миша, от своего старика никуда не поеду, помирать буду здесь. Схороните рядом с моим… Вы езжайте, а я вернусь в Стожково, в своей деревне меня завсегда примуть.　

Это был, пожалуй, единственный выход из положения. Но Полина будет против, да и мне совесть не позволяет обречь старушку на тоскливое одиночество. Как же быть, какое принять решение?　

Поздно вечером, когда мы легли спать, Полина обняла меня горячими руками и прошептала:　

— Мишенька, родной, нам так хорошо живется, так хорошо!.. Зачем же еще стремиться к чему-то?..　

Действительно, зачем? От добра добра не ищут. Все это, безусловно, правильно. Но есть еще долг и обязанность, от которых я не могу уклониться. Если скажут, что непременно надо, разве позволительно будет рассуждать и ссылаться на семейные трудности? Что значат интересы Клавдии Ивановны по сравнению с тем высоким долгом, к исполнению которого меня призывают?　

Эти вопросы вертелись у меня в голове, но я не стал задавать их Полине. Она переживает не меньше, и незачем усугублять ее переживания.　

— Предела хорошему нет, — ответил я после долгой паузы. — А ты, Поля, хочешь остановиться, хотя диалектика учит, что движение неодолимо.　

— Мы будем совершенствовать наше счастье, а это не противоречит диалектике. И обществу — тоже. А посему давай лучше спать. Мне завтра к восьми.　

* * *　

Утром, уходя на работу, Полина поцеловала меня и, не отводя взгляда, сказала:　

— Если иначе нельзя — соглашайся.　

— А семья наша как же?　

— Будут, конечно, сложности, но в конце концов все уладится.　

У меня отлегло от сердца: как бы ни решался вопрос о моем переводе, можно надеяться, что Полина будет со мной заодно. Я мог, не проявляя нервозности, спокойно разговаривать с председателем и, если иначе нельзя, — это хорошо решила Полина, — дать свое согласие.　

В этот день мне не удалось поговорить с Кучеренко, он выехал в район. И у меня появилась некая отсрочка, а с нею и время для размышления. Однако не было ни минуты, чтобы остаться наедине с собой. В срочном порядке я изучал дело Богрова, и все мое естество восставало против варварства и дикости обезумевшего ревнивца.　

Богров ножницами пытался заколоть в детской коляске двухлетнего мальчика. Он нанес удар и пробил одеяло, но, к счастью, только оцарапал тело ребенка. В этот момент к Богрову бросилась мать и оттолкнула его от коляски, и тогда он попытался ее убить. Женщина схватилась за ножницы обеими руками и, хотя удар пришелся в грудь, он был ослаблен и жизнь потерпевшей спасена.　

Богров женился в тридцать два года на молоденькой девушке Зине. Вместе они прожили около двух лет, и не было в их доме согласия и счастья. Богров работал слесарем в гараже. Зина — машинисткой. Они постоянно ссорились. Получалось как-то так, что им не хватало на жизнь заработка. Муж обвинял жену, что она плохая хозяйка. Зина, в свою очередь, не молчала, предлагая мужу самому вести домашнее хозяйство. Богрова это сердило. «Зачем я тебя держу!» — кричал он. Но особенно неспокойно у них было, когда Зина вовремя не являлась домой. Ей часто приходилось оставаться после работы, печатать срочные материалы. Богров не верил оправданиям жены, оскорблял ее. Но потом они мирились, и все шло гладко до следующей ссоры.　

Однажды Богров сказал: «Поеду туда, где золотишко моют, авось разбогатею». «И зачем нам богатство, — возразила Зина. — Живем ведь не хуже других…» «Не хватало еще, чтоб хуже». И он уехал. Писал изредка, денег или там подарков не присылал.　

Тем временем Зина родила сына. Когда Богров приехал, сыну было восемь месяцев. «Кто же это тебе постарался?»— спросил он. «Не твое дело», — ответила Зина. Дом принадлежал Богрову, и Зина спросила: «Мне уходить?» Богров сразу ничего не ответил, долго молчал, потом глухо произнес: «Живи».　

Богров привез много денег и полгода нигде не работал, приводил в порядок сад, ремонтировал дом. «Он постарел, — давала показания Зина, — как-то весь высох, и стал еще более скупым и желчным. За каждый истраченный рубль я отчитывалась».

К ребенку он питал глухую неприязнь. За все время, что они жили вместе, и пальцем не дотронулся до него. Мальчик стал произносить: «Папа…» В ответ Богров ворчал: «Волк тебе папа…» Зина все больше склонялась к мысли, что надо уйти из этого дома. Ее сдерживала боязнь, что с ребенком будет трудно найти квартиру, к тому же зарплата у нее была небольшая.　

Перед тем, как случилось несчастье, они две недели не разговаривали. Зина, наконец, нашла комнату, чтобы переехать туда с сыном, и сказала об этом Богрову. Он заявил, что она никуда из дому не уйдет. Началась ссора. «К хахалю бежишь!» — кричал он. С тем, кто был отцом ее ребенка, она порвала давно. Но тут в отместку, не владея собой, сказала: «Угадал… К нему!» — и схватила сына. Он вырвал ребенка из ее рук, бросил в кроватку…　

Я листал страницы, и они жгли мне пальцы. Богрова ослепила ревность, но это ни в коем случае не смягчало его вины. Я по сути уже вынес решение, вопреки категоричному велению закона о том, что никто не может быть признан виновным в преступлении, иначе как по приговору суда; только суду дано право решать, что смягчает либо отягчает вину. Во мне говорил человек и молчал судья. И если не умерить свои страсти, то садиться за судейский стол ни в коем случае нельзя.　

То, что натворил Богров, можно расценить лишь однозначно: снисхождения не заслуживает. Иного яне мог себе представить. В этой ситуации выход был один — отказаться от дела.　

Я пошел к заместителю Якимову. Он был у себя в кабинете, разбирал почту.　

— Ефим Павлович, дело Богрова слушать не могу, — сказал я и положил увесистый том на стол, — потому что…　

— Конечно, — поспешил прервать меня Якимов, — вы уже не успеете рассмотреть его, — указал он глазами на дело. — Что ж, поздравляю с повышением…　

— Спасибо. Но мне оно не нужно…　

Якимов откинулся на спинку кресла, его глаза недоверчиво прищурились.　

— Не надо скромничать. Попасть в верховный судебный орган мечта каждого юриста.　

— Иногда мечты сталкиваются с прозой жизни и рассеиваются как тот дым…　

— Тогда почему же вы отказываетесь от дела?　

— Я не могу быть беспристрастным по нему.　

— И правильно: надо строго осудить негодяя Богрова.　

— Я тоже так считаю.　

— Вот вам и карты в руки.　

Я не мог рассказать Якимову все то, что мешало мне сохранить объективность и беспристрастность, — слишком уж личным и потаенным оно было.　

— И дело-то совсем легкое, — продолжал уговаривать Якимов, — доказательств полно.　

— Я прошу вас, Ефим Павлович, забрать у меня это дело и дать взамен самое сложное и запутанное по доказательствам.　

— Коли так, пожалуйста… Я приготовил для Купченкова трехтомное дело об изнасиловании. Приговор по нему уже отменялся Верховным Судом, и дело возвращалось на доследование.　

— Согласен.　

Я вышел от заместителя с хорошим настроением: дело Богрова будет рассматривать беспристрастный суд и решит его справедливо.　

Незадолго до конца дня мне позвонил Сеня Оберемченко.　

— Уезжаю, — скороговоркой произнес он. — До свидания!　

— Куда? — удивленно спросил я. — Зачем?　

— Иначе нельзя, Михаил Тарасович… Я уезжаю в Новочеркасск.　

— А институт?　

— Я договорился о переводе. И работу нашел на стройке — буду прорабом.　

— Как на этот переезд смотрит Лана?　

— Она не возражает.　

— И это все?　

— Для меня — не мало. Жить в одном городе с Ланой, видеть ее, говорить с ней — это уже счастье.　

— Однобокое счастье.　

— Не надо так думать, Михаил Тарасович!.. Лана рано или поздно оценит мою любовь, я в этом уверен… У нее доброе сердце. — Он замолчал, и я услышал его прерывистое дыхание.　

— Приехал бы ко мне, Сеня, поговорили бы…　

— Я из аэропорта звоню, скоро объявят посадку в самолет.　

— Счастливо тебе, Сеня, пиши!　

— У меня просьба: нельзя ли этого бандюгу, вызнаете, о ком я, заслать подальше, где белые медведи… А то ведь он пишет Лане, и я боюсь, как бы она не поехала к нему на свидание.　

Я знал, что Ковшов отбывает наказание в соседней области. Однажды ко мне в кабинет зашел сотрудник исправительно-трудовой колонии и передал привет от него. «Как себя ведет Ковшов?» — спросил я. «В последнее время неплохо, норму стал выполнять. Он у нас в литейном цехе работает».　

И теперь вот такая просьба — перевести. С Ковшовым, судя по сообщению майора, в колонии нашли общий язык. Зачем же его срывать с места, чтобы опять все начинать сначала?　

— Не смогу я, Сеня, тебе в этом помочь… К тому же письма идут с любой точки земного шара, даже оттуда, где белые медведи.　

— А я-то надеялся. — Голос его дрогнул, прервался. — Прощайте, Михаил Тарасович!　

Судьба Сени Оберемченко была небезразлична для меня. Но как ему помочь? Любовь — это нечто стихийное, что не поддается воздействию, даже судебному. Тут не вынесешь решения, обязав любить. И оставалось лишь одно — надежда. Может быть, Лана сделает свой выбор, который осчастливит Сеню.　

Вопрос о моем «выдвижении» решился как нельзя просто. Я изложил свои трудности председателю, и он, против ожидания, согласился со мной.　

— Причина у вас вполне уважительная, — сказал он. — Я так и доложу Верховному Суду. Что же касается меня, то я доволен, Михаил Тарасович, что вы остаетесь. Не догадываетесь — почему?　

— Нет.　

— Ефим Павлович собирается уходить на пенсию.　

— Разве ему пора?　

— Он инвалид войны.　

Я понял, к чему клонит председатель, и сказал:　

— Надо подумать.

— Ладно, думайте, — улыбнулся Кучеренко. — Время есть.　

Но я как-то не думал об этом. И даже Полине не сказал. Зачем преждевременно строить планы. У нас и так жизнь была расписана по минутам. Время летело быстро, месяц за месяцем.　

Полина уходила на работу без двадцати восемь, я позже на полчаса. Возвращались тоже в разное время.　

Первой в коридоре меня встречала Катенька.　

— Папа присел! — радостно возвещала она и терпеливо ждала, пока разденусь, а потом спрашивала: — Что принес?　

Я доставал из кармана и протягивал девочке конфету.　

— Кафета! — шумно повторяла она любимое слово и мчалась на кухню к бабушке, чтобы показать подарок. Бабушка тут же забирала конфету, говоря:　

— Покушаешь, а потом получишь…　

Катя к этой процедуре уже привыкла и бежала обратно ко мне.　

— На руцки хоцю…　

Я держал у груди девочку, ощущая тепло ее маленького тела, и на сердце было легко и спокойно. Это моя дочь, и ничто не может стать между нами. Прошлое забыто, воспоминания не тревожат меня. Почему же Богров носил в своем сердце зло к малышу, который ни в чем не повинен? Да и не только Богров, к сожалению… Ядом ревности отравлены многие. Тогда где противоядие? Его надо искать для каждого заболевшего этим тяжким недугом. Но общий для всех рецепт — рассудительность. Вот ее-то и не нашлось у Богрова. И наступила расплата. Недавно он строго осужден. И вместе с ним были осуждены жестокость и необузданная ревность. Судом беспристрастным и объективным.