Выбор решения

Ловец юных душ

Я долго не мог уснуть после приговора, трудного и волнительного, — это часто со мной бывает. В этот раз маячила, будто в тумане, потерпевшая. У нее на голове траурная косынка, повязанная на пышные золотистые волосы, а в синих глазах, обращенных ко мне, слезы… Идут же возникает тоскливая фигура убийцы ее матери. Бывшие муж и жена спорят и оскорбляют друг друга и мешают мне сосредоточиться. Я хочу мысленно перенестись в Терновск, на залитые солнцем улицы, на одной из которых, среди зелени акаций, стоит большой пятиэтажный дом. Там Полина. Как будто тот самый подъезд, но не могу отыскать дверь, обитую дерматином. Поток света бьет в глаза, я шарахаюсь в сторону, и вдруг оглушительный грохот прижимает меня к чему-то мягкому и податливому. Сон отлетает, но все еще не могу понять, что случилось. Свет и в самом деле ослепляет, и я начинаю понимать, что под потолком горит двухсотсвечовая лампа, которую я вкрутил вчера. Около тумбочки кто-то бормочет.　

— Сеня, это ты?　

— Чайник смахнул в потемках, — бурчал Оберемченко. У него заплетался язык. «Неужели опять пьян?» — удивился я.　

— Утром разберемся, что к чему, ложись спать.　

— Лужа воды, а тряпки нет, — и он выругался.　

— Перестань, Сеня!　

Оберемченко вытянулся во весь рост, сделал шаг кмоей кровати.　

— Ничего тут не найду…　

— Что случилось, Сеня?　

— Да говорю ж вам, чайник…　

— Ладно, ложись. И побыстрее!　

Он послушался, молча разделся и лег спать. Когда я проснулся утром, Сени уже не было, его кровать аккуратно заправлена. Против обыкновения, мне утром хорошо спалось, и я не слышал, как парень уходил на работу. Но уже сам факт, что он не прогулял в этот день, меня успокоил. Однако комендант общежития Тамара Николаевна всполошилась.　

— Что же это получается, Михаил Тарасович? — с неудовольствием обратилась она ко мне. — Сеня Оберемченко от рук отбился, а вы — ноль внимания…　

— Что случилось, Тамара Николаевна? — спросил я, чувствуя, что речь пойдет о ночном похождении Сени.　

— Вчера он пришел тепленький. Разве не заметили?　

— Он меня разбудил, был навеселе. Но по какому случаю, не рассказал.　

— Вот то-то и оно. Молчит. Но замечаю я, что наш Сеня переменился. В общежитии он сторонится ребят, гитару в руки не берет. А вечерами где-то пропадает. Я спрашивала, а он говорит: то в кино был, то на концерт ходил… Но вижу по глазам — врет.　

— Мало ли где парень бывает.　

— Негоже так рассуждать, Михаил Тарасович. За молодых мы в ответе. Свихнется, а тогда что?.. И вот его я предупредила строго-настрого: еще раз явится пьяный — по головке не погладим… И вас попрошу присматривать за ним.　

— Постараюсь, — пообещал я.　

Однажды Александр Ковшов услышал кем-то произнесенную фразу: «Юные души, как воск, из них можно лепить, что угодно…» Фраза запомнилась, и он при каждом удобном случае брался за «воспитание» подростков, родители которых этим заниматься не хотели.　

За двадцать пять лет жизни Ковшов работать не научился. Ему нравились праздность и веселье. Особенно он любил компанию, во главе которой восседал собственной персоной с гитарой. Мальчики, слушая его, млели от восторга.　

Ковшова все звали Саша (так он хотел) и приходили к нему на квартиру запросто, в любое время. В доме на улице Заводской организовался своего рода клуб. Пили там умеренно, в основном вино, которое приносили ребята. В квартире бывали и девушки, совсем юные, в коротеньких юбчонках, дымили сигаретами и не сводили глаз с Саши. Для них он был кумиром.　

К Александру Ковшову попал и Оберемченко. Они познакомились случайно в сквере недалеко от общежития. Сеня в одиночестве тихо щипал струны гитары и подпевал себе. К нему подсел Ковшов, немного послушал, а затем сказал:　

— Фальшивишь малость, парень, — и, протягивая руку, попросил: — Дай-ка, я попробую…　

Сеня Оберемченко чуть помедлил, оглядывая незнакомца, — модная прическа, красная рубашка и доверчивый веселый взгляд, — все это нравилось, и он протянул ему гитару.　

Ковшов попробовал струны, чуть-чуть подкрутил колки и, прикрывая один глаз, заиграл знакомый романс, потом тихо стал подпевать: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»　

Когда он кончил, Сеня восхищенно произнес:　

— Да вы артист!　

— Всего лишь любитель.　

Они разговорились. Сеня сообщил, где он работает, пожаловался на скуку в общежитии.　

— Ты приходи ко мне, — пригласил Ковшов, — причем в любое время дня и ночи. Я ведь пока не служу.　

— Чего так?　

— Ничего подходящего не попадается. И кроме того, после Севера надо акклиматизироваться.　

Сеня уже давно мечтал о Севере, где громоздятся льды и полыхает полярное сияние, и проникся еще большим доверием к новому знакомому. В следующий вечер он появился у Ковшова на улице Заводской. Там были три подростка и две девушки. Одна маленькая, конопатая, подстриженная под мальчика. Зато другая — полная противоположность: стройная, с распущенными темными волосами. Девушкам было лет по семнадцать. Сеня подумал, что проводить с ними время совсем неинтересно. Все-таки ему уже скоро двадцать один.　

Ковшов не стал представлять присутствующих, а только сказал:　

— Знакомьтесь…　

Сеня пожал руки подросткам, девушки назвали свои имена.　

— Дина, — поспешно сказала конопушка и села.　

Но другая, с распущенными волосами, не встала с места, а пристально посмотрела на него и певуче произнесла:　

— Лана.　

«Странное имя, — подумал Сеня. — Впрочем, мне-то что до этого… Я пришел к Саше». Он сел на стул у открытой балконной двери, удивляясь скромному виду комнаты. Здесь было хуже, чем в общежитии. Старый шкаф, продавленный диван и несколько стульев, а на стенах вылинявшие обои с бледно-розовыми цветочками — вот и вся обстановка.　

Сеня был разочарован и не мог понять, какой интерес Ковшову, побывавшему в северных льдах, просиживать вечера с этой малышней? Кроме, конечно, Ланы…　

— Сегодня у нас людей не густо, — сказал Ковшов, выходя с кухни. У него в руках было две бутылки вина. — Но ничего, здесь непусто. — И он поставил вино на стол.　

И вдруг Дина вскочила со стула, метнулась в прихожую. Слышно было, как она шуршит бумагой, Через минуту девушка появилась с коробкой конфет и положила ее рядом с вином. Коробка была большая и красивая.　

— Это— нам? — спросил Ковшов. — И откуда?　

— Ассорти, — хихикнула Дина. — У Ивана Петровича достала.　

«А я с пустыми руками», — огорченно подумал Сеня и встал.　

— На минуту отлучусь, — сказал он.　

— Куда? — спросил Ковшов.　

— В магазин.　

— Юноша, сядьте, — повелительно сказала Лана. — Ваша очередь еще не подошла.　

Они выпили вина, Ковшов взял гитару, провел рукой по струнам и, закрывая левый глаз, запел: «Люблю, люб-люблю, люблю, больше сказать ничего не могу…» Он переходил на шепот, взрывался, и гитара согласно с ним затихала и звенела во всю силу своих струн.　

Сеня смотрел на Лану, и сердце у него сжималось от неведомой щемящей грусти. Ему хотелось так же, как Саша, произносить одно-единственное слово: люблю!..　

Но песня кончилась, струны дрогнули и замерли. Ребята и девушки громко захлопали, заговорили наперебой, восторгаясь и песней и исполнителем.　

— И где ты, Саша, откопал такой шедевр? — спросила Лана, глаза у нее горели, на бледных щеках выступил румянец.　

— Это французская песенка, — смеясь ответил Ковшов. И, увидев, что Сеня почему-то невесел, сказал: — Слово предоставляется нашему новому другу…　

— Не надо слов, — подхватилась конопушка. — Лучше песню.　

— Наш друг Сеня и поет и играет.　

В тот вечер Сеня вернулся в общежитие после двенадцати и был замечен комендантом общежития Тамарой Николаевной. Он засиделся у Ковшова допоздна и выпил лишнее. Пришлось проводить девушек, сначала Лану, а потом Дину. Лучше бы наоборот! Ему так хотелось остаться с Ланой наедине и расспросить её о том, кто она и почему бывает на вечеринках на улице Заводской. Здесь никто не распространяется о себе, кругом какая-то непонятная таинственность.　

Сеня стал бывать на квартире у Ковшова. Там появились новые незнакомые парни и девчонки, но Лана почему-то не приходила. Тогда он спросил у Дины, где ее подруга.　

— У Ланы конфликт с предками. Они что-то пронюхали и компостируют ей мозги, — хохотнула девушка. — Но не отчаивайся, она придет. И улыбнется, но не тебе…　

Он ходил, как хмельной, все ждал девушку, даже пытался пойти к ней в школу, но конопушка сказала: «Еще чего надумал: пугать педколлектив. Они там все чокнулись на воспитании…»　

Наконец Лана появилась. Весь вечер Сеня не сводил с нее глаз, играл и пел только для нее. Однако она как будто не замечала этого или делала вид, что не замечает. Так повторилось несколько вечеров. Он пытался объясниться, но Лана недовольно оборвала его на полуслове:　

— У меня в голове экзамены на аттестат зрелости, а ты — про любовь… Кощунство…　

Сеня этому не поверил. Он чувствовал, что в сердце Ланы — другой, с которым ему трудно соперничать. Трудно, но можно. Кто он такой, этот Ковшов? Тунеядец, если не хуже. Говорит о Севере, а сам его, наверное, и не нюхал. Живет в квартире тетки, которая поехала погостить к дочери. Боится милиции. Подозрительный тип. И чего только нашла в нем Лана? Надо было потолковать с ним, чтобы оставил девушку в покое. В квартире, когда там ребята, это невозможно. И Сеня нашел выход. Он предложил Ковшову прокатиться за город на мотоцикле. И тот предложение принял с удовольствием.　

— А я не знал, что у тебя есть колеса, — сказал он, когда они расположились в посадке. — Хорошо живешь, старик…　

— Не очень, — не согласился Сеня. Он сорвал травинку и начал кусать ее, чтобы унять волнение.　

— Тогда откуда же мотоцикл?　

— Не в нем дело.　

— Ты говоришь загадками. Попробую разгадать: квартиру не дают…　

— Не то, — Сеня выплюнул изо рта травинку и сорвал новую. — Ты замечал, какими глазами на тебя смотрит Лана?　

— Красивыми.　

— И влюбленными.　

— Это ее дело… Что до меня, то я недозревших не трогаю. Вот дамочки — совсем другое…　

— Саша, милый! Дай я тебя расцелую! — воскликнул Сеня и навалился на приятеля, душа его в объятиях.　

— Да чего же ты… да зачем же… — ахал Ковшов, — так и придушить можно.　

Успокоившись, оба растянулись на густой траве. Сеня, положив руки под голову, следил за облаками, которые плыли в небе, будто сказочные корабли. В листве деревьев щебетали птицы, в траве на все лады трещали кузнечики. Покой и радость наполняли сердце Сени Оберемченко. Он мечтал о дне, когда приедет сюда с Ланой и они молча будут смотреть на небо, где плывут белые облака.　

— А я скоро, может быть, на днях, уеду, — обозвался Ковшов. — И попрошу тебя, Сеня, оказать мне услугу.　

— С удовольствием.　

— Ты отвезешь меня в Терновск.　

— Почему именно туда, а не на наш вокзал?　

— Там проходит поезд, на котором я должен уехать.　

— Если не секрет — куда?　

— Секрет.　

Они встретились через три дня у гастронома «Россия», и Ковшов, отведя Сеню в сторону от входа, зашептал:　

— Значит, так: ты должен быть как штык у этого гастронома завтра в шестнадцать ноль-ноль и ждать меня. Я прихожу, и мы погоним. С моей стороны возможно опоздание, но с твоей — исключено. Стоять будешь с работающим мотором. Усек?　

— Зачем такие предосторожности? — удивился Сеня. — Я подъеду к твоей хате.　

— Не надо, чтобы видели, как я уезжаю. Тетки нет, и квартира остается одна. Зачем же давать повод, чтобы ее обчистили? И кроме того, ребята и девчата захотят меня проводить, а я этого не люблю. Лучше удалиться без шума.　

Сеня Оберемченко остановился на своем ИЖ-350 недалеко от гастронома. Он заранее подготовился к этой доездке, на работе взял отпуск, проверил и вычистил мотоцикл, залил полный бак бензина. Он приехал минуты за три до условленного времени и, не сходя с мотоцикла, ждал.　

Сеня успел привязаться к Ковшову и знал, что будет скучать без него. Но в глубине души был рад, что тот уезжает. Теперь ничто не будет стоять между ним и Ланой. Она забудет о своем, кумире и рано или поздно поймет, кто ее надежный и истинный друг.　

— Привет, Сеня, — услышал он знакомый голос и оглянулся. Сзади стоял Ковшов. Он был в пиджаке и держал чемодан-«дипломат».　

— Погнали, — сказал Ковшов и сел на заднее сиденье.　

Мотоцикл сорвался с места и помчался по улице.　

— Вот, черт, — выругался Ковшов. — Все предусмотрели, а о таком пустяке, как шлем, не подумали… Сворачивай на глухую улицу. Придется добираться в объезд, по проселочной дороге, чтобы не встретиться с автоинспектором.　

Сеня Оберемченко не стал возражать и свернул в первый же переулок. Они благополучно выбрались за город и поехали по проселочным дорогам. В Терновск они прибыли под вечер, никто не остановил их и не задержал. Ковшов выглядел рассеянным и усталым, дорога была неблизкой, и растрясло обоих приятелей порядочно. Он крепко пожал Сене руку, потом достал из кармана десятку.　

— Возьми, друг, за бензин заплатишь, — с усмешкой сказал Ковшов и протянул Сене деньги. — Большей валютой не располагаю…　

Сеня вспыхнул, отстранил руку Ковшова.　

— Ничего не надо. Спрячь деньги, пригодятся…　

Возвратившись к себе в общежитие, Сеня лег на койку и укрылся с головой. Он хотел обдумать все по порядку. У него было такое ощущение, что он все еще едет, а сзади ему в затылок дышит Ковшов. Кто он, этот веселый парень? Может быть, следует все разузнать у его тетки? Но с какой стати? Ковшов порядочный человек и рано или поздно даст знать о себе, и их дружба будет продолжаться.　

Непривычно ныла поясница. И неудивительно: столько колесить по бездорожью! Сам виноват, что не позаботился о шлеме. «Ну, да ладно, — успокоил себя Оберемченко. — Лучше уснуть, пока не пришел судья…»　

Утром все сомнения рассеялись, и он решил, что ничего особенного не случилось. Ковшов любил напускать на себя таинственность, и его отъезд это лишний раз подтверждает. Сеня быстро и бесшумно оделся, чтобы не разбудить судью, который почему-то стал интересоваться у коменданта общежития его особой. Не может он рассказывать о своем, знакомстве с Ковшовым и тем более — с Ланой постороннему человеку, к тому же судье, у которого одно на уме: как бы человека упрятать подальше, где колючая проволока и часовые на вышках. Впрочем, и никому другому он не намерен изливать свою душу.　

Сеня решил, что сам разберется в своих проблемах и никакие советчики ему не нужны. Он начал с того, что попытался выяснить отношения с Ланой. Но это оказалось совсем непросто. Девушка ни о ком другом, кроме Саши, разговаривать не хотела. Она вспоминала его песни, анекдоты и рассказы о Севере и ждала от него письма.　

— Лана, но я тебя… — произнес Сеня и запнулся. — Я тебя…　

— Не надо, — прервала она, закрывая ему кончиками тонких пальцев губы. — Мы с тобой друзья. А Сашу я люблю… Тут уж ничего не поделаешь…　

Он был на все согласен, лишь бы видеть Лану. Она готовилась к экзаменам в институт, и они встречались редко. Однажды Лана, как бы между прочим, сказала:　

— Почему бы и тебе, Сеня, не попытать счастья… В наше время без высшего образования просто нельзя.　

— Уже два года прошло, как я закончил техническое училище, разве можно за какой-то месяц подготовиться?　

— Эх ты, герой нашего времени, — презрительно произнесла она. — На своем бульдозере тебе рай? Да?　

— Но Лана?　

— Никаких «но»! Или ты подаешь на заочный, или я тебя не знаю…　

Ее слова задели парня за живое. Он взял отпуск и засел за учебники. Ему особенно легко давалась математика, и он без особого труда восстановил забытое. С русским языком пришлось труднее, но тут на помощь пришла Лана. Они занимались в ее комнате, решали задачи. Сеня писал диктанты и сочинения, Лана придирчиво их проверяла. А он в это время смотрел на ее иссиня-черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и мечтал о той минуте, когда сможет погладить их ладонями.　

Сеня подал заявление на вечернее, а Лана на дневное отделение политехнического института. И случилось невероятное: Сеня поступил, Лана провалилась. Она была удручена, подавлена и никого не хотела видеть и слышать. Двери ее дома оказались закрытыми для Сени, будто он был виноват в ее провале на экзаменах. На телефонные звонки она не отвечала. Жизнь для Сени стала темнее самой темной осенней ночи. Но однажды снова вспыхнул радостный, яркий свет. Он засыпал траншею и вдруг увидел бегущую Лану. Сеня остановил бульдозер, выскочил из кабины и бросился навстречу девушке.　

— Что случилось? — крикнул он на бегу.　

Его сердце громко стучало от радости и испуга. Ведь Лана никогда не приходила к нему на стройку, а тут бежит что есть мочи… «Беда какая-то, не иначе…» — подумал он. Босоножки Ланы увязали в песке, и она часто дышала.　

— Меня вызывали в милицию, — ответила девушка, резким движением головы откидывая прядь волос с лица.　

— Зачем?　

— Спрашивали о Саше и его друзьях.　

У Сени екнуло под ложечкой и холодок побежал по спине. Он подумал о поездке в Терновск на мотоцикле по проселочным дорогам.　

— И что же ты сказала?　

— Не бойся — о тебе ни слова. Я сказала, что была у Саши один раз, и то случайно, и не знаю, кто к нему ходил из ребят. Если тебя вызовут, не вздумай признаваться.　

— С какой стати я должен что-то скрывать?　

Лана вспыхнула, на ее белом лице проступили розовые пятна.　

— Я уверена, что все это недоразумение. Саша — порядочный человек. Вот увидишь!　

— Кто его знает, каков он, — вздернул плечами Сеня. — Но если он в чем-то виноват, пусть отвечает по закону.　

— Я не за тем пришла, чтобы осуждать Сашу. Мой совет тебе — молчать о том, что происходило на квартире.　

— Но почему?　

— Если узнают о наших сборищах и пьянках, вылетишь из института в два счета. А мне туда и вовсе не попасть. И, кроме того, не забывай, что у меня есть родители, которые придерживаются строгих правил…　

Визит Ланы на строительную площадку вывел Сеню из равновесия. Он резко переводил рычаги управления, сгоняя досаду на бульдозере, который дергался и кружился на месте. Это увидел прораб и выбежал из вагончика.　

— Что у тебя, Сеня, стряслось? — крикнул он, махая руками.　

Оберемченко остановил бульдозер, приглушил, мотор.　

— Заело сцепление малость, но уже все нормально.　

Прораб успокоился и возвратился в вагончик. И Сеня тоже как будто успокоился. «Черт с ним, с этим Сашей, — сказал он себе. — Буду думать, когда вызовут…»　

Мы редко встречались. Сеня Оберемченко приходил из института, когда я уже спал, и уходил на работу рано утром. Но в те немногие часы, что мы были вместе, я видел другого парня: он стал разговорчивее, открыто смотрел мне в глаза. И главное — перестал волновать коменданта Тамару Николаевну. «Не узнать нашего Сеню, — говорила она. — Просто чудо произошло».　

А я подумал, что в моей судьбе чуда не предвидится. Все реально и сурово в своей откровенности. Не так давно Полина мне заявила:　

— Никуда из Терновска не поеду.　

Голос ее был спокоен и тверд. И мне было понятно, что никакие уговоры на нее не подействуют. Она сама приняла такое решение, лишив меня права голоса. Ее слова вызвали ответную реакцию:　

— Я не могу вернуться обратно в Терновск.　

Полина усмехнулась и ничего не сказала. Наверное, не хотела обсуждать этот больной вопрос или у нее были другие планы. Какие именно, я не представлял. Одно было ясно: она не пыталась примириться.　

Мое семейное положение стало неопределенным. Надо было что-то предпринять, но, окунувшись в работу, я забывал о личном. И еще я надеялся на нехитрую, но во многих случаях верную житейскую мудрость: в конце концов все должно устроиться.