Выбор решения

Наказание

Заседание продолжалось. Суду предстояло выяснить и понять многое. Сюда относилась не только тщательная проверка фактов, но и того, как могло случиться, что веселье превратилось в траур? Даже сейчас, когда допрошены подсудимые и свидетели, рассказавшие о трагических событиях, совсем непросто дать исчерпывающий ответ. Не одна, а несколько причин способствовали совершению преступления. Тут и мягкотелость, и безразличие, и упущения в воспитании, и отсутствие контроля. Но основное все-таки — пьянство, с которым перестали бороться.　

— Я видела, что за столом сидели трое парней, но что они пили, не присматривалась, — говорила буфетчица, слегка картавя. Она, на удивление, была спокойной и никакой вины за собой не чувствовала. — Я подала им стакан, ну и что из того?.. Думала, ситро будут пить…　

— Почему же вы не проверили, что пьют ребята — ситро или водку? — спросил Княжевский, строго глядя на свидетеля.　

— Еще чего! Есть у меня время проверять! Я стою за буфетом и не интересуюсь, что едят и пьют клиенты…　

Кругом права, пыталась внушить нам буфетчица, но каждому было понятно, что не такая уж она простачка, чтобы не видеть и не слышать подвыпивших парней. Буфетчица не хотела нести хоть какую-то долю вины за случившееся. Но не только она так вела себя.　

Заместитель директора Дворца, дежуривший в тот вечер, заметно волновался. Для него роль свидетеля была необычна, и он не знал, как ему держаться, о чем говорить. Я попытался ему помочь:　

— Вы суду должны рассказать только то, что знаете по этому делу, чему были свидетелем…　

— Я не видел, как подрезали парня.　

— А других парней, которые пришли на танцы, вы видели?　

— Безусловно.　

— Заметили ли вы, что некоторые из них были в нетрезвом состоянии?　

— Разве узнаешь, кто из них выпил?　

Формально свидетель вроде бы и прав: он не медик, чтобы определить состояние опьянения, но по существу похож на буфетчицу, которую мы только что допросили. Не желает он подвергать себя риску быть наказанным за недосмотр и бесконтрольность на танцевальном вечере.　

Есть у нас среди свидетелей несколько парней, которые были на танцах. «Что они скажут? — подумал я. — Неужели будут изворачиваться, как эти двое?»　

Анатолий Негода вошел в зал бодрым шагом и, с интересом глядя на множество народу на сцене, обратил свое внимание на подсудимых. Взгляд его на мгновение остановился, и он в испуге отвел глаза в сторону. Видеть тех, в загородке, да еще с конвойными по сторонам, — не очень приятно и боязно. Но когда я спросил Негоду, почему он пришел во Дворец в нетрезвом виде, то парень откровенно удивился: трезвым на танцы он не ходит.　

Владимир Качкин пугливо смотрел на сцену, и на его лице отражалась готовность немедленно обо всем, что он знает, рассказать. Он схватил микрофон, крепко сжал его пальцами, так, что они побелели, и торопливо заговорил:　

— Мы выпили: я, Коля, Сергей и Тяпа, и пришли на танцы во Дворец, там уже был народ. Что пили? Известно что — «биомицин», по бутылке на брата…　

Все остальное суд уже знал, но свидетели еще раз подтвердили то, чего не хотел видеть заместитель директора Дворца: веселье-то, оказывается, было искусственное, подогретое винными парами. И если среди таких «весельчаков» объявится хулиган и забияка, тут уже до ссоры и драки — один шаг. Так оно и случилось в тот вечер.　

И вот пришел момент, когда судебное следствие было окончено. Сколько бы я ни слушал дел, мне всегда приятно объявить об этом. Большая половина пути в процессе пройдена, все вопросы выяснены, и теперь предстоит подвести черту. Это право закон представляет прокурору и защите.　

Прения участников судебного разбирательства особенно ждут подсудимые, и в первую очередь их остро интересует выступление государственного обвинителя — прокурора. Его речь — это сгусток всего, что было установлено на следствии и в суде. Материалы дела как бы облекаются в словесную форму, приобретая логичную систему, которая завершается главным выводом — о виновности и наказании.　

Прокурор Княжевский, высокий и стройный, в синем форменном мундире с тремя большими звездами в петлицах, держался свободно, он лишь изредка заглядывал в лежащие перед ним на столе бумаги и говорил, хотя и не очень быстро, но без длинных пауз. Голос у него был звонкий и отчетливо раздавался во всех уголках огромного зала. У входа во Дворец на небольшой площади, там, где был убит студент Тимощенко, стояли люди, жадно вслушиваясь в каждое слово, усиленное репродуктором.　

— Я прошу суд избрать Игнатову, совершившему тягчайшее преступление — убийство из хулиганских побуждений, — смертную казнь: расстрел!　

Несколько секунд в зале стояла напряженная тишина, и вдруг ее разорвал гром аплодисментов. На площади тоже аплодировали.　

Я посмотрел на Игнатова. Он сидел прямо с застывшим мертвенно-бледным лицом, как у покойника, ощущая, что его обвиняют вместе с прокурором сотни людей в зале.　

Воплеву прокурор попросил семь лет, а Сивушину — четыре года лишения свободы. Воплев придвинулся к краю барьера, подальше от Игнатова: убийца и для него был страшен. В стороне от загородки на стуле сидел Виктор Сивушин и вслушивался в слова прокурора.　

Если позиция обвинения отличалась ясностью и бескомпромиссностью, то этого нельзя было сказать о защите. Крайне затруднительно чувствовал себя адвокат Игнатова. Он не мог признать Сивушина виновным: адвокат связан доводами своего подзащитного. Но и согласиться с ним полностью было невозможно.　

— В нашем распоряжении не так уж много данных, — говорил адвокат, обращаясь к суду. Глаза у него были круглые, немигающие, — лишь один Сивушин видел, как был нанесен потерпевшему роковой удар. Но можем ли мы полностью и безгранично верить его показаниям? Мне представляется, что к ним нужно отнестись весьма осторожно.　

В зале поднялся шум. Кто-то крикнул:　

— Хватит бандита выгораживать!　

Я постучал авторучкой о графин, успокаивая людей. В зале установилась ненадежная тишина, готовая в любую минуту разрушиться. Адвокат говорил долго, избегая острых углов, и в зале стало шумно. Он закончил тем, что попросил суд сохранить жизнь Игнатову. И здесь опять поднялась буря — люди и мысли не допускали такого исхода судебного процесса. Чтобы охладить страсти, я объявил перерыв.　

Дальше заседание пошло спокойнее. Последней выступала общественный защитник Ольга Сергеевна. Она не только не уступала адвокатам, но и чем-то превосходила их. Неподдельная искренность в ее словах подкупала.　

— Как я уже сказала, у меня есть сын, ровесник Виктора. Я стараюсь быть в курсе всех его дел, бываю в школе, — искренне говорила она, обращаясь не к суду, а к людям в зале. — И у вас, здесь собравшихся, тоже есть дети. Но разве знаем мы, где в эту минуту они?.. Разве мы можем быть уверены, что они не попадут в лапы такому вот… — она бросила гневный взгляд на Игнатова. — Виктор Сивушин, к сожалению, попал… Мы слышали здесь показания матери Виктора. Она, как могла, смотрела за сыном, определила его учеником на завод и была уверена, что там с ним все будет благополучно. Но получилось иначе — проглядели парня, и он нашел себе «наставника», который учил его по своему образу и подобию. Этот чрезвычайный случай мы обсудили в нашем коллективе и сделали серьезные выводы. Но я хочу сказать о другом, — она перевела дух и продолжала: — Разве за ошибки коллектива может нести такую суровую ответственность, как четыре года лишения свободы, подросток? Спору нет— Виктор виновен. Но надо учесть степень его вины. Взрослый негодяй вовлек подростка в пьянку, а затем приказал: иди и ударь! Никаких осознанных действий по своей инициативе Сивушин не совершил.　

Свое выступление Ольга Сергеевна закончила страстным призывом освободить Виктора Сивушина и передать его на перевоспитание коллективу завода. В награду за ее эмоциональное и справедливое выступление послышались редкие аплодисменты.　

Речь Ольги Сергеевны, как защитника, была самой впечатляющей. Никого из адвокатов так внимательно не слушали. Судьба Сивушина волновала Ольгу Сергеевну, а вместе с нею и нас, судей, да и всех присутствующих в зале. Она не постеснялась ради подростка открыть часть своей личной жизни, рассказать о своем сыне. «Интересно, какой у нее муж?» — подумал я. И почему-то решил про себя, что он хороший человек. Мне определенно нравился общественный защитник, однако это не должно сказываться на судьбе Виктора Сивушина.　

Судья не вправе свои симпатии и антипатии переносить на подсудимых. Он служит истине, которая рождается в кропотливой работе судебного заседания. Такую работу проделали и мы. Настала пора, когда суд должен произнести свое завершающее слово — приговор. Его рождение — это таинство, которое совершается тремя в строгом уединении. Тайна совещательной комнаты охраняется законом. Никто не имеет права войти в эту комнату, вызвать оттуда судей и дать им какое-либо указание.　

Мы, трое, сидели в комнате за сценой у стола, устланного газетами, и думали, как правильно и справедливо завершить двухдневное судебное разбирательство. Первыми должны были высказать свое мнение народные заседатели.　

Егор Сидорович расположился слева от меня. Он был крупный, темноволосый, все никак не мог устроиться за столом. Наверное, в забое ему было удобнее и сподручнее. Там все понятно и обыденно: свои бригадирские обязанности он крепко усвоил за долгие годы под землей. А тут надо не просто отмерить от и до, а решать: казнить или миловать…　

Я ждал, что скажет Егор Сидорович, а он, двигая ногами под столом, молчал. Потом, глядя перед собой, жестко сказал:　

— В расход!..　

— Да вы что? — удивленно подняла брови Галина Ивановна. Она сидела напротив нас, и на ее круглое, с ямочкой у подбородка, лицо падал свет из окна. За ним был ясный сентябрьский день, зелено-золотистая листва кленов. И листва и синее небо отражались в ее глазах. — И мальчонку тоже? — Ее глаза вдруг потемнели, будто туча закрыла небо.　

— Я не имел в виду Сивушина.　

— То-то же, — облегченно вздохнула Галина Ивановна.　

— Прежде чем решить вопрос о мере наказания, — вмешался я, — надо дать оценку доказательствам, которые мы исследовали в судебном заседании.　

— По-моему, показания Игнатова — чистейшая ложь, — сказала Галина Ивановна. — Потерпевшие уходили из Дворца и не имели намерения вступать в драку с хулиганами.　

— Но Сивушин вначале заявил суду, что Игнатов его не посылал ударить Тимощенко.　

— Сивушин объяснил, почему он дал такие показания, и я этому верю. Тем более, что и на следствии он говорил так же.　

— А вы, Егор Сидорович?　

— Согласен.　

— А теперь давайте решать вопрос о мере наказания. Ваше предложение, Галина Ивановна?　

Она вся залилась краской — вспыхнули лоб и щеки, мелко задрожали руки.　

— Седьмой год в заседателях областного суда, но такого — не было, — взволнованно сказала Галина Ивановна и, немного помолчав, продолжала: — Убийце нет места на земле. Я предлагаю дать Игнатову расстрел!　

«Нелегко приговаривать к расстрелу, — подумал я, тоже внутренне волнуясь, — но во имя справедливости — надо!»　

— А вы, Егор Сидорович?　

Он повернул голову ко мне, и на правой щеке четко обозначилась темная метка — след от въевшейся угольной пыли. Однако ничем не выдал своего волнения.　

— Если бы можно было, я лично вздернул бы этого негодяя на первом дубовом суку, но поскольку нельзя… — Он шумно выдохнул из себя воздух. — Пусть будет расстрел.　

Я тоже высказался за эту меру наказания, именуемую в уголовном кодексе исключительной. Придет время, и оно уже не за горами, когда общественное порицание станет основным наказанием, но пока есть оголтелые и злобные преступники, к ним никакой пощады!　

Не находили смягчающих вину обстоятельств заседатели и у Воплева. Он, отмеченный нелестным названием особо злостного хулигана, не только не стыдился этого, а наоборот, бравировал своей наглой удалью. И даже в суде, на людях, пытался доказать, что у него характер колючий и кое-кому это не по нраву. И, стало быть, он, Воплев, жертва своего врожденного характера. Зачем же наказывать так строго? Он согласен нести ответственность за незаконное ношение кастета, все остальное не признавал.　

Мы единогласно решили, что Воплеву следует назначить максимальное наказание, которое допускает закон, — семь лет лишения свободы. Об этом просил и прокурор.　

С Виктором Сивушиным все обстояло сложнее. Галина Ивановна отстаивала свое мнение.　

— Я категорически против, чтобы Виктора отправить в места лишения свободы, — говорила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мы осуждаем Игнатова за вовлечение подростка в пьянство и преступление, и тут же этого подростка нам предлагают строго наказать.　

Некоторое время стояла тишина. Я ждал, что скажет Егор Захарович, но он не спешил: или еще не имел собственного мнения, или соглашался с Галиной Ивановной. Наконец, он заговорил:　

— Химзавод ничего не сделал для парня, а теперь там вдруг проснулись. Как-то неладно все это.　

— Но зато сейчас там примут меры и, я уверена, перевоспитают Виктора, — успокоила его Галина Ивановна. — К тому же он и сам уже многое понял. Этот суд не пройдет для него бесследно.　

— Пожалуй, вы правы, Галина Ивановна. Дадим ему условно эти четыре года.　

Большинством голосов приговор Сивушину фактически вынесен, и мне предстояло либо присоединиться к заседателям, либо остаться при особом мнении. Я склонялся к мысли, что прокурор был к нему уж очень строг. И тут моя симпатия к общественному защитнику ни при чем — заседатели это подтвердили.　

И еще один важный документ был составлен в совещательной комнате — частное определение на непорядки во Дворце культуры. Трагедия не должна повториться!