Выбор решения

Приговор приведен в исполнение

В моей новой квартире не было даже намека на семейный уют. Я обзавелся небольшим кухонным столом и диваном-кроватью. Покупать другую мебель не имело смысла. Я все еще не терял надежды, что наши отношения с Полиной наладятся, и мы перевезем мебель из Терновска. Тем более, что мебели там прибавилось. К Полине на постоянное место жительства переехала ее мать Клавдия Ивановна, которая вышла на пенсию. Она хорошо относилась ко мне и всячески старалась сгладить наши разногласия с Полиной. Однако по поводу переезда в Углеград занимала дипломатичную позицию.　

— Не надо горячиться, время покажет, как лучше, — сказала она в последний мой приезд. И, пожалуй, была права.　

Шел уже второй год, как я работал в областном суде, и, естественно, привык к своему новому холостяцкому положению. Тем более, что и раньше, когда Полина училась, я жил подолгу один. История, как будто, повторялась. В конце концов, тогда Полина возвратилась, и несколько лет мы были счастливы. Неужели на этот раз все не придет к благополучному концу?　

В зимние месяцы я по две-три недели не появлялся в Терновске. Много работал. Однажды побывал на собрании на химзаводе. В цехе собрались сотни три рабочих, и среди них в переднем ряду я увидел Виктора Сивушина. Он был в спецовке и показался мне выше ростом и взрослее. Здесь же была и Ольга Сергеевна. Она помогла организовать рабочее собрание.　

Я не стал подробно рассказывать о судебном процессе во Дворце культуры, который состоялся около четырех месяцев тому назад. Об этом здесь знали. Всех интересовало другое: понес ли Игнатов то наказание, которое назначил ему суд?　

— Верховный суд республики наш приговор оставил без изменения, — сообщил я, — в помиловании Игнатову отказано, и недавно мы получили сообщение, что приговор приведен в исполнение.　

Мои слова вызвали оживление в цехе, но в некоторых взглядах, обращенных ко мне, я уловил недоверие.　

— Правда ли, что осужденных расстреливают? — спросил рабочий, стоящий недалеко от стола, за которым, кроме меня, были начальник цеха и секретарь парторганизации.　

И раньше мне приходилось отвечать на подобные вопросы. Но тогда под моим председательством не было вынесено смертных приговоров. Сейчас такой приговор есть, и я своими глазами прочел официальное письмо о приведении этого приговора в исполнение.　

— Можете не сомневаться, что Игнатов расстрелян, — уверенно ответил я. — Этим не шутят…　

— Вы лично присутствовали при расстреле?　

— Нет. Но в суд поступил официальный документ о приведении приговора в исполнение. Разве этого мало? — Я посмотрел в лица тех, которые были в непосредственной близости, в их взглядах как будто не было сомнения. Но и явного удовлетворения никак не проявлялось. Оно и понятно: радоваться нечему, хотя и свершилось правосудие. Здесь, в этом цехе, работал Игнатов, и никто не сумел увидеть его второе лицо — неисправимого хулигана. Хотя в принципе — должны были.　

В непродолжительном выступлении парторг остановился на усилении борьбы с прогульщиками, пьяницами и хулиганами. В заключение он сказал:　

— Все случившееся — это серьезный урок для нашего коллектива, и забывать его никогда нельзя!　

После собрания Ольга Сергеевна пригласила меня в свой маленький уютный кабинет. Мне надо было выяснить, как идет перевоспитание Виктора Сивушина, и вообще хотелось поговорить с этой женщиной. Хотя после суда мы больше не встречались, но я почему-то думал о ней.　

— Виктор молодец, — сказала она. — Закончил свое ученичество и стал самостоятельно работать. Кроме того, поступил учиться в вечернюю школу и дома ведет себя примерно. У нас с его матерью — контакт.　

Я слушал мягкий грудной голос Ольги Сергеевны, и мне становилось покойно и радостно. Такая женщина не может не оказать благотворного влияния на парня, как бы он ни был испорчен.　

— У вас есть опыт, — сказал я, припоминая разговор во время суда. — Не то что у меня… 　

Она на мгновенье задумалась, глядя в окно, потом, вздохнув, заговорила:　

— Трудный опыт. Но я не ропщу. Теперь уже самое сложное и горькое позади. — Она опять помолчала и продолжала: — Мы разошлись с мужем, когда дети были совсем крошки… И с тех пор на моих плечах забота о них.　

— И как бы там ни было, вы счастливы, имея детей?　

— Счастлива. Но порою бывает грустно. Особенно в праздничные дни… Впрочем, вам это должно быть вовсе незнакомо?　

— Вот тут, Ольга Сергеевна, вы ошибаетесь: я тоже в некотором роде одинок…　

— Но вы семейный человек?　

— Моя жена предпочитает жить в Терновске, а я — здесь… Видимся в выходные, да и то не всегда. После работы вы вернетесь домой к детям, а у меня — пустая квартира…　

Она смешалась, стала искать какие-то бумаги в столе. Я смотрел на ее склоненную голову и думал, что неплохо бы пригласить Ольгу Сергеевну в кино, в котором я уже давно не был (не люблю ходить один).　

Наконец она извлекла из стола папку с бумагами и, раскрывая ее, спросила:　

— Не проконсультируете ли вы меня, Михаил Тарасович, по одному трудовому делу?　

— Я теперь занимаюсь только криминальными делами и несколько поотстал в вопросах трудового права.　

— Но в данном случае увольнение вытекает из уголовного дела. Нарсуд вынес частное определение на свидетеля — механика гаража, который разрешил своему знакомому поставить в гараж автомашину «Москвич». Потом выяснилось, что эта машина была похищена.　

— Механик знал, что машина похищена?　

— Нет. Но он не проверил документы на машину. И вообще не имел права предоставлять заводской гараж частному лицу.　

— Раньше механик имел дисциплинарные взыскания?　

— Нет. Но вообще-то он любит выпить… И на этой почве к нему были претензии. Завгар делал ему устные замечания.　

— Как следственные органы решили вопрос?　

— Отказали в привлечении к уголовной ответственности механика за малозначительностью, так как злоупотребление служебным положением не повлекло за собой тяжких последствий.　

— На мой взгляд, для увольнения механика нет законных оснований.　

— Вот и я склоняюсь к такому мнению, а начальство требует уволить его, ссылаясь на то, что народный суд указал в частном определении о несоответствии механика занимаемой должности.　

— Суду не следовало давать в частном определении такое категоричное указание.　

— Допустим, механика нельзя уволить, но можно ли его перевести на другую работу?　

— Вы засыпали меня вопросами, Ольга Сергеевна, а я спешу.　

Она засмеялась, зубы у нее были ровные, один в один, ослепительно-белые, сказала:　

— Когда встречаются два юриста, у них есть о чем поговорить.　

— Тем более нам с вами.　

— О чем же мы можем, кроме юридических казусов?　

— Мало ли о чем… Например, о кино, которое мы могли бы посмотреть вместе.　

— А вы думаете, что это когда-нибудь случится?　

— Непременно. Только дайте свой домашний телефон.　

Ее ресницы настороженно вздрогнули, и серые глаза остановились на моем лице.　

— Звоните лучше на работу.　

Она назвала номер телефона.　

Однажды я позвонил Ольге Сергеевне.　

— Вы не слишком заняты?　

— Нет, — ответила она, — не слишком.　

— Я по поводу кино.　

— Когда?　

— Хотя бы сегодня.　

— Но не позже девяти я должна быть дома.　

Мы договорились пойти в кинотеатр «Юность» на восемнадцать часов. Я пришел раньше Ольги Сергеевны и взял билеты. Она появилась без пяти минут до начала сеанса, и мы сразу же зашли в зрительный зал.　

Показывали журнал, он был годичной давности, к тому же черно-белый (я люблю цветное кино). Зрители переговаривались. Я спросил у Ольги Сергеевны, как у них обстановка на заводе. Но она, видимо, не была расположена к разговорам и односложно ответила:　

— В норме.　

Я поудобнее устроился в кресле и стал смотреть на экран. Наконец журнал кончился и после короткого перерыва замелькали титры новой кинокомедии. Фильм был по-настоящему веселый, и Ольга Сергеевна смеялась от души. Ее правильный четко очерченный профиль лица и раскрытые губы невольно притягивали взгляд, и я не особенно вникал в то, что происходило на экране. Мне было радостно от сознания, что рядом со мной интересная женщина, не лишенная чувства юмора. И уже это само по себе как-то особенно располагало к ней.　

Мне редко приходилось видеть, чтобы так весела была Полина, хотя мы и посмотрели вместе немало фильмов. Она вообще равнодушно относилась к кинокомедиям. «Только зря время убили, — частенько замечала она, когда зажигался свет в зале. «Но ты же улыбалась», — возражал я. «Не хватало, чтобы плакала…» При мысли о жене у меня шевельнулось раскаяние: «Она там, дома, а я тут развлекаюсь…». Но ведь сама же довела до этого. Ко мне принципиально не едет, а вот по командировкам зачастила. Уже две недели обитает где-то в Кузбассе. Не по моему, а по ее желанию живем в разлуке, которая с каждым днем отдаляет нас друг от друга.　

Фильм закончился около восьми, и у нас еще было время, чтобы немного погулять. Однако Ольга Сергеевна торопилась домой.　

— Может быть, все-таки погуляем? — повторил я свое предложение. — Вечер такой тихий, и дышится легко.　

— Завтра у Светы контрольная по математике, и ей надо помочь подготовиться.　

Мы медленно шли к остановке троллейбуса, и Ольга Сергеевна рассказывала о детях. Лицо ее стало одухотворенным, а глаза — ласковыми. Я слушал и грустно думал о том, что мне незнакомы чувства, которые волнуют мою спутницу, и слегка досадовал: у нас не получилось другого интересного разговора. Что бы там ни говорили, но бездетность — один из источников эгоизма. И, желая оправдаться перед собой, я сказал:　

— Очень рад, что у вас хорошие дети.　

Она с благодарностью глянула на меня.　

— А вот и моя остановка.　

В ее голосе я уловил сожаление. Вдали показался троллейбус, скоро он подойдет, и Ольга Сергеевна уедет к своим детям. Зачем ей кто-то еще?　

Мягко шурша, троллейбус затормозил на остановке, Ольга Сергеевна протянула руку.　

— Спасибо, Михаил Тарасович, — она чуть задержала свою руку в моей и сказала:　

— Я дам о себе знать.　

Мы еще несколько раз ходили в кино, и всегда Ольга Сергеевна торопилась домой: дети отнимали все ее свободное время. Наконец она сообщила, что осталась одна: Виталий уехал в туристический лагерь, а Света — к бабушке в деревню.　

Ольга Сергеевна пришла в сквер, где мы договорились встретиться, раньше меня. Она была в черном платье из панбархата, в котором ходят в театр, но никак не в кино. Глаза ее смотрели на меня весело и загадочно.　

— Идем в ресторан, — предложила Ольга Сергеевна. — Я получила премию.　

— Возражений нет, — весело произнес я. — Но премия пусть останется детям на подарки.　

— Там разберемся, — засмеялась Ольга Сергеевна.　

Мы направились в «Уголек», ближайший ресторан. В просторном зале посетителей было немного, и мы заняли столик недалеко от сцены, где музыканты уже настраивали свои инструменты, раскладывали ноты. Официант к нам не спешил, и я рассматривал Ольгу Сергеевну. У нее была модная прическа, русый валик волос обрамлял высокий лоб, веки были чуть подсинены, губы цвета спелой вишни, панбархатное платье плотно облегало ее полную, но все еще стройную фигуру, на шее висел золотой кулон. Я допытался сравнить ее с Полиной, которая мало значения придавала своему внешнему виду, но тут же отогнал от себя эти мысли.　

В моей душе поднималось радостное волнение, и я не пытался его унять. Моя жизнь в последнее время была слишком однообразной и скучной, кроме работы да редких поездок в Терновск — больше ничего. Но сегодня наметилось что-то новое, не похожее на все остальное, и пусть оно будет… Серые глаза Ольги Сергеевны были внимательны, и в глубине их таилась улыбка.　

— Пан судья задумался об очередном юридическом казусе?　

— Я думаю обо всем и ни о чем…　

— И так бывает. А посему лучше обсудим, какой сделать заказ, а то, я вижу, к нам приближается официант.　

— Полагаюсь на ваш выбор.　

Ольга Сергеевна взяла меню, поданное официантом, молодым парнем с усиками, и стала его изучать.　

Она заказала салат из помидоров, котлеты по-киевски, мороженое и бутылку вина. Заиграла музыка. Зал постепенно наполнялся. Приходили мужчины группами, отдельные парочки, рядом с нашим столом разместилась шумная компания — молодые ребята и девушки.　

Я налил в рюмки вина. Ольга Сергеевна, мечтательно глядя в сторону музыкантов, тихо произнесла:　

— Выпьем за счастье!　

— Чье? — спросил я и удивился своему вопросу. Мое восторженное состояние не помешало сделать это уточнение — сказался судейский опыт: все неопределенное должно быть выяснено до конца.　

— За счастье вообще… Люди счастливы, и нам лучше.　

Мы выпили и принялись молча закусывать. Мое приподнятое настроение медленно угасало. Мне почему-то стало жаль Ольгу Сергеевну и себя — тоже. Я перестал есть, прислушался к заигравшему оркестру. Но барабан оглушал, и все остальные звуки, словно подчиняясь ему, тоже были громкие, отупляющие. Может быть, это и к лучшему — забыться в шуме и грохоте.　

— Мой тост неудачен? — спросила Ольга Сергеевна и, встряхнув головой, торжественно произнесла: — За мгновенье!　

«Что она имеет в виду?» — с беспокойством подумал я. Но тут же устыдился своим мыслям: видно, мне уже не избавиться от судейской дотошности. Надо ловить мгновенье, как и удачу. Они приносят счастье.　

Трудные проблемы отступили сами собой. У меня приятно шумело в голове, музыка стала чуть тише, и можно было уловить мелодию. На пятачке перед эстрадой появились танцующие пары.　

— Вспомним годы молодые, — предложил я Ольге Сергеевне. Она улыбнулась мне и протянула руку. Я взял ее за талию, и мы закружились в вальсе. Я чувствовал ее тело — ноги, руки, грудь, и куда девалась скованность и некий неведомый страх. Музыка уже не казалась слишком громкой и вычурной. Мы танцевали все, что игралось, подряд.　

Время перестало течь.　

Ресторан закрылся в двенадцать. Мы шли по улице, жадно вдыхая свежий воздух. Ольга Сергеевна молчала, от ее веселости в ресторане не осталось и следа.　

— Я думала пригласить вас, Михаил Тарасович, к себе домой, — нарушила она молчание; голос ее звучал глухо и печально. — Но не сделаю этого.　

— Мне казалось, что между нами промелькнула та божественная искра, которая позволяет…　

— Нет, Михаил Тарасович! Нет! — испуганно прервала она меня. — Между нами ничего не может быть…　

— Я вам не нравлюсь?　

— Что вы такое говорите! — воскликнула она и остановилась, протянув ко мне руки, но тут же уронила их. — Мой удел — забота о детях.　

— Но согласитесь, Ольга Сергеевна., что вы еще можете встретить человека, которого полюбите.　

— Не нужно об этом. Я сейчас будто на горячих угольях… Разве это не видно? Но если хотите знать о причине моего странного поведения, то я вам все расскажу. — Она перевела дыхание и продолжала — В моей квартире, после того как из нее ушел муж, никто из мужчин не появлялся. Я прожила все эти годы ради детей. Никаких связей, ни с кем…　

Во время бесед, которые мы вели раньше с Ольгой Сергеевной, я пришел к мысли, что ее детям непременно нужен отец. И мне представилось, что этим отцом, или вернее — отчимом, мог бы стать и я. Какая наивность! Звание отца, как и матери, завоевывается с пеленок, а не преподносится в готовом виде на блюдечке. Признание Ольги Сергеевны со всей очевидностью убеждало меня в этом. Однако я все еще питал несбыточные надежды и сказал:　

— Ваше подвижничество похвально, но лишать детей отцовской заботы, на мой взгляд, это жестоко…　

— У них есть отец, и относится к ним неплохо, особенно к Свете. Она как раз сейчас у него, а не у бабушки, как я вначале сказала. Живет он в Прикарпатье, работает плотником в колхозе. У него своя семья: два сына и дочь.　

— Прошу прощения! Я ничего об этом не знал.　

Ольга Сергеевна склонила голову, поправила ремешок сумки, висевшей на плече, и медленно пошла вперед. Казалось, она забыла обо мне, хотя я молча шел рядом. Неужели наше знакомство на этом и закончится?　

— Надеюсь, Ольга Сергеевна, мы с вами еще посмотрим кино? — спросил я через несколько минут, чтобы окончательно убедиться в своем предположении.　

— Вряд ли.　

Так удачно начавшийся вечер принес разочарование и душевную боль. В моем неопределенном семейном положении наметился некий сдвиг, и я надеялся, что смогу утвердить свое мужское достоинство и доказать Полине, что на ней свет клином не сошелся… Но не тут-то было: погоня за двумя зайцами еще никому не приносила удачи.　

Мы подошли к остановке. Несколько человек ожидали троллейбус. В стороне тускло горел одинокий фонарь. Сейчас мы простимся с Ольгой Сергеевной, и, может быть, навсегда. Я этого никак не хотел. Мое увлечение этой женщиной было искренним и честным.　

— Вы единственная женщина в нашем городе, с которой мне легко и радостно, — глухо заговорил я. — И если между нами невозможны близкие отношения, в чем вы по-своему правы, Ольга Сергеевна, то, надеюсь, мы останемся друзьями?　

— Безусловно! — бодро произнесла она. — Мы ведь коллеги, и я буду рада видеть вас у себя дома, желательно с женой. А вот и моя «четверка», — и направилась к подошедшему троллейбусу, но вдруг обернулась и с чувством сказала: — А за вечер, который доставил мне счастливые мгновенья, спасибо!