Выбор решения

После приговора

Меня тревожило молчание Сени Оберемченко. Он не подавал о себе никаких известий, и я направился к нему в общежитие. В небольшой комнатушке, заменявшей кабинет, за столом сидела Тамара Николаевна, комендант. Она постарела, и на висках заметно прибавилось седины. Увидев меня, обрадовалась.　

— Каким ветром, Михаил Тарасович?　

— Сеню пришел проведать, — ответил я, присаживаясь на стул.　

— Уехал он. Отпуск взял и уехал.　

— К родителям в Крым?　

— Куда там! Девчонка эта, Лана, заворожила его окончательно, и он за ней умчался. Ах молодежь, молодежь, — сокрушенно покачала головой Тамара Николаевна. — Не могут они подобру, по-хорошему. Все-то у них нервотрепка, разные переживания.　

— Раз он поехал к ней, то они должны найти общий язык.　

— Загвоздка в том, разыщет ли он ее. Девчонка передала мне письмо, а я вечером вручила его Сене. А в том письме несколько слов: «Не ищи меня, для тебя я уехала навсегда».　

— Куда же в таком случае мог поехать Сеня?　

— В том-то и вопрос: куда? Я у него как выпытывала, ничего не сказал. Прихватил чемоданчик, и был таков…　

Чтобы окончательно убедиться, что Лана уехала, я позвонил в магазин, где она работала. Ответила заведующая:　

— Товарищ Шурина рассчиталась. И где она может быть сейчас — не знаю.　

Скоропостижный отъезд Ланы из города был в какой-то степени понятен. После ковшовского ушата грязи девушке могло почудиться, что все на нее указывают пальцем, хотя вся эта история уже забылась. В зале суда было много людей приезжих, к тому же мало кто поверил заявлению Ковшова: в злобе он мог наговорить все что угодно.　

Я надеялся, что пройдет время и Лана, поразмыслив обо всем спокойно, вернется домой.　

В институте уже начался учебный год, а Сеня Оберемченко не появлялся. Правда, вечерники начинают заниматься на месяц позже дневного отделения, и все-таки я начал беспокоиться: не случилось ли чего? Парень он был добросовестный, и к учебе относился с прилежанием. Не может быть, чтобы в поисках Ланы забыл обо всем на свете. Но мои тревоги оказались напрасны — Сеня появился. Он пришел ко мне похудевший и еще более нескладный, чем раньше. Настроение у него было невеселое. Я подумал, что Лану он не нашел. Однако ошибся.　

Девушка поселилась у своих родственников в Новочеркасске, устроилась работать в магазине и возвращаться домой не собирается. «Ты не послушался, пошел в свидетели и опозорил меня на весь город, — заявила она Сене. — В Углеграде мне жить невозможно…»　

— Я тоже поеду в Новочеркасск, — сказал Сеня. — Без Ланы у меня все валится из рук.　

— А с учебой как будет? — спросил я.　

— Переведусь туда в институт, я уже узнавал — это можно сделать. К тому же бульдозеристы нужны везде, и общежитие найдется.　

Безусловно, переезд Оберемченко в Новочеркасск состоится без особых трудностей. Но мне было крайне неловко: ведь по моему совету Сеня явился в суд и дал свидетельские показания, а теперь как бы расплачивается за них, и не только сам, но и Лана. Тут следовало что-то предпринять и рассеять заблуждение девушки, которая преувеличивает клеветническое заявление Ковшова.　

— Сеня, мне кажется, что тебе пока не следует уезжать, — посоветовал я. — Может быть, нам удастся уладить эту историю, и Лана вернется домой…　

— Но это маловероятно, — возразил Оберемченко. — Лана и слушать не желает о возвращении в Углеград. Боюсь, что она может и из Новочеркасска уехать куда-нибудь…　

Я вспомнил, что от Ковшова поступило заявление, в котором он просил ознакомить его с протоколом судебного заседания. В следственный изолятор обычно ездили секретари. А что, если поехать самому и поговорить с Ковшовым?　

— Попытаюсь добиться, чтобы Ковшов отказался от своей клеветы, — пообещал я Сене, не вдаваясь в подробности своего плана.　

Мы задержались с оформлением протокола (секретарь была больна), и поэтому я, отложив все свои задания, на второй день после разговора с Сеней Оберемченко поехал в следственный изолятор.　

Ни Ковшов, ни его адвокат жалобы не подали. И было непонятно, зачем Ковшову потребовался протокол. Но это его право, и отказать ему нельзя.　

В следственной камере, куда меня проводил надзиратель, я положил пухлый том с протоколом и стал ждать осужденного. Ковшова привели минут через пять. Он удивленно глянул на меня, присел на стул и, немного помолчав, спросил:　

— И что же это сам судья пожаловал ко мне?　

— Вы разве против?　

— Упаси бог!.. Я рад видеть своего крестного. А то зашлют надолго. И хотел бы повстречаться, да нельзя… «Часовые дни и ночи стерегут мое окно…» — пропел он.　

— Читайте протокол, — я подвинул том к Ковшову.　

Он глянул на жесткую коричневую обложку, усмехнулся и сказал:　

— Откровенно говоря, мне этот протокол, что мертвому припарка. Но хочется убить время, повидать человека с воли, я имел в виду вашу секретаршу Люду. И тут, как видите, не повезло… Такой уж я невезучий… — Он тоскливо смотрел на крышку стола, недавно выкрашенную, но уже заляпанную чернилами. Ковшов был непохож на себя, какой-то растрепанный, плохо выбритый. Лишь глаза были по-прежнему колючими и живыми.　

— Люда в командировке, и пришлось ехать мне.　

— Не морочьте мне голову, крестный… Прислали бы другую девушку. Тут что-то не то…　

— Я советую вам прочитать одно место в протоколе.　

— Раз вы советуете, не могу отказать.　

Я нашел нужную страницу и подвинул раскрытый том к Ковшову.　

— Вот отсюда, пожалуйста.　

Он быстро пробежал глазами два листа, исписанных крупным понятным почерком и, глянув на меня, воскликнул:　

— Так вот, оказывается, в чем дело! Заело Сеню за живое…　

— Не только его. Лана от позора уехала в другой город.　

— Бедная Ланита… Не в моей привычке трепаться о своих похождениях, да еще при народе, но так случилось. Уж больно зол я был тогда на Сеню. И где вы его только раскопали?　

— Сам явился к нам.　

— Не может того быть, его кто-то заставил.　

— Совесть заставила, Александр Ковшов. Или вы начисто забыли это состояние души?　

— Кое-что осталось: мне жаль Ланиту. Она хорошая девушка, и я последний подлец, что причинил ей столько горя.　

— Надо подумать, как исправить положение.　

— Слово не воробей, вылетело — не поймаешь… — Он невесело усмехнулся, глядя мимо меня на зарешеченное окно в камере. — И потом, кому это надо?.. Сене?.. Успокоить его нервы? И не подумаю.　

— Речь идет об опровержении клеветы. А кому от этого будет хорошо или худо — это уже другой вопрос.　

— Хуже всего, конечно, Ланите. — Ковшов опустил голову, задумался. Я не торопил его — время у нас было, пусть поразмышляет: для таких, как он, это полезно. — У меня было много женщин и девушек, — продолжал он, не меняя позы, — но Ланита… Она заняла в моем сердце особое место, хотя я и не хочу признать свое поражение. Какая-то девчушка и вдруг заполнила самого Ковшова, гангстера номер один, если по заграничной мерке…　

— А по нашей, советской, мерке вы опасный преступник и больше ничего: ни славы, ни величия.　

Он быстро глянул мне в глаза, и в них я уловил растерянность и беспокойство; куда девалось колючее, неприступное выражение его взгляда.　

— Там я был бы на высоте, интервью давал бы… У нас же — ненависть и презрение к моей персоне. Только воры меня почитают, среди них я вроде генерала.　

— Воры отживают свой век.　

— Вы думаете, что через пятнадцать лет, когда я выйду на волю, воров уже не будет?　

— Их станет гораздо меньше, а возможно, они и совсем переведутся.　

— Так что же, мне менять профессию?　

— У вас есть профессия — вы железнодорожник, и освободиться можете раньше, если станете на путь исправления и трудиться будете как следует.　

— Грязной тачкой руки пачкать… Ну уж нет.　

Я сокрушенно покачал головой: какой все-таки запущенный субъект этот Ковшов. И немало воды утечет, пока до его сознания дойдут такие слова, как «перевоспитание» и «исправление»..　

— Вижу, не нравится вам моя ностальгия, — глухо произнес Ковшов. — Но при одном условии я, возможно, и стал бы паинькой: если бы Ланита простила меня и писала мне письма…　

— Как поступит Лана Шурина, я не знаю, но вы должны сделать все, чтобы помочь ей вернуться в свой дом.　

— Что от меня требуется?　

— Напишите письма в суд и родителям Ланы Шуриной и откажитесь от своей клеветы.　

— Вы думаете, это была клевета с моей стороны?　

— Да.　

— Пусть будет так, — нехотя согласился он. — Ради этой девчушки я готов прослыть еще и клеветником.　

Возможно, он и был в чем-то прав: я не знал доподлинно, что произошло между ним и Ланой. Но если даже что-то и было, то в этом прежде всего вина Ковшова.　

Недели через две ко мне в кабинет вошла невысокая чернявая женщина, и я сразу догадался, что это мать Ланы. Лицо у нее было полное, но остальное — глаза, губы и особенно ямочка на щеке выдавали сходство с дочерью. Женщина присела на стул и, открыв большую белую сумку, достала из нее конверт.　

— Этот бандит прислал письмо, — сказала она, подавая мне конверт. — Он оклеветал мою дочь, и я считаю важным, чтобы вы знали об этом.　

Я прочел письмо и, возвращая его матери Ланы, сказал:　

— В областной суд Ковшов тоже написал…　

— Вот видите! Я всем говорила, что моя дочь оклеветана, и была права.　

— Вы переписываетесь с дочерью?　

— Конечно. Я послала ей копию письма этого бандита.　

Надо было как-то предостеречь мать, чтобы она не называла так откровенно Ковшова в письмах к Лане: все-таки девушка любила этого человека, да и теперь неизвестно, что творится у нее в сердце.　

— Надеюсь, вы называете в своих письмах Ковшова по фамилии?　

— И не подумаю. Я бы вообще лишила его всякой фамилии. Бандит номер такой-то, и на этом точка.　

— Видите ли, для молодой девушки слово «бандит» непривычно и режет ухо… С педагогической точки зрения.　

— Вы, пожалуй, правы, — прервала она меня. — Мне стыдно это не учесть, ведь моя профессия сродни педагогике — я заведующая детскими яслями. Но все-таки, как же мне его называть?　

— А вы старайтесь не упоминать о нем без крайней надобности.　

— Как вы их называете?　

— Осужденными, заключенными.　

Она захлопнула сумку, но не уходила, видимо, желая еще что-то сказать.　

— Пожалуйста, вызовите Лану и предупредите, чтобы она не смела и думать об этом… заключенном. Однажды она заявила мне, что вольна любить кого угодно…　

— Когда был этот разговор?　

— Еще до того, как этого э-э… заключенного бандюгу посадили. Но я не уверена, что дочь переменила свое мнение.　

— По-моему, сейчас не надо с ней об этом.　

— Если все пустить на самотек, можно ждать любых неожиданностей.　

— Вы извините, не знаю, как ваше имя и отчество?　

— Анна Павловна.　

— Если ваша дочь, Анна Павловна, по-настоящему любит Ковшова, тут ничего вы не сделаете. Это уже неоднократно доказано самой жизнью.　

— И бывает, что ждут тех, которые сидят?　

— Бывает.　

Она встала, ее глаза гневно сверкнули:　

— Никогда я этого не допущу! Никогда!　

Сила порождает противодействие. Но этот довод вряд ли убедит Анну Павловну. К тому же она мать, и ей виднее.　

Приговор, по которому был осужден Ковшов, вступил в законную силу, но дело не спешили сдавать в архив. Нужно было подвести окончательный итог, и я решил это сделать на собрании в орсе. Люди до тонкости не знали закон, но зато они знали не менее важное — жизнь. В этом я мог убедиться при обсуждении приговора.　

Вместительный зал был полон, пришли почти все работники орса и подчиненных ему магазинов и баз. Я рассказал о нападении на кассу. Слушали внимательно. В зале были свидетели, которых мы допрашивали в суде: кассир, худощавая женщина (она все время платочком вытирала глаза, вспоминая пережитое потрясение), вахтер в темном платье сидела прямо, вперив в меня вопрошающий взгляд: дескать, не называйте моей фамилии, я исправлюсь…　

Однако я назвал всех, кто должен был предотвратить преступление, но не сделал этого. И особенно было нетерпимым, что случившееся здесь никого и ничему не научило. Беспечность, которая процветала раньше, осталась и теперь. Минут за двадцать перед собранием я прошел тем же путем, что и Ковшов; заглянул под лестницу — там был сложен какой-то хлам, доски, разбитые вывески. На втором этаже недалеко от двери кассы стоял стул, но вахтер отсутствовал. Через окошко было видно, как кассир, та самая, что сидела сейчас в зале, писала какую-то ведомость. Я потянул за ручку, дверь открылась. Кассир подняла голову и очень удивилась, увидев меня.　

— Почему вы не закрываетесь? — спросил я.　

— Ах, простите, забыла.　

— А если бы это был Ковшов?　

— Так он же сидит.　

Святая наивность верить в то, что Ковшовы уже перевелись.　

— У вас есть какая-нибудь сигнализация?　

— Кроме телефона — ничего нет.　

— Где же вахтер?　

— Она побежала в магазин скупиться.　

Обо всем этом я тоже рассказал собравшимся. Вахтер недовольно отвела от меня взгляд, кассир перестала плакать. И когда я закончил, она первой попросила слова.　

— Не понимаю я, — запальчиво начала кассир, — почему у нас никого не волнует то, что случилось? — Она посмотрела в зал, на первый ряд, где сидел начальник орса. — Ковшов причинил нам большой убыток, который нечем возместить, и списать его невозможно. — Но сегодня я, как никогда, поняла, что опять может что-нибудь похожее случиться, и даже хуже: меня прибить в этой кассе могут…　

Кто-то засмеялся, но его не поддержали — было не до смеха. В словах кассира звучало настойчивое напоминание: пора кончать с расхлябанностью и безответственностью.　

Критический тон, заданный кассиром, был подхвачен. Говорили завмаги и завбазами. Речь шла и о таре, которая мокнет под дождем, и о контроле в торговых залах, где непонятным образом нет-нет да и исчезают вещи, за которые должны платить продавцы, и о сигнализации, не всегда срабатывающей, и о пропускной системе.　

Мне было как-то не по себе, будто я, а не другие ответственны за непорядки в охране ценностей в магазинах и на базах. Зато начальник орса, широкоплечий, подстриженный под «ежик», внешне ничуть не переживал. Он сидел не шевелясь и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Наконец, председатель собрания, рассеянно слушавший ораторов, сказал:　

— Слово предоставляется товарищу Григорьеву Егору Калистратовичу.　

Начальник орса не спеша прошел на трибуну, откашлялся и, обращаясь к президиуму, произнес:　

— Мы должны поблагодарить товарища судью за то, что он заострил здесь вопрос об охране государственной собственности в нашем орсе. — Григорьев немного помолчал, глядя перед собой на квадратные окна кинобудки, и продолжал: — Кассу мы переведем в другую комнату, где есть возможность установить сигнализацию, продумаем, как быть с вахтерами: держать их у кассы либо на входе в помещение… Что же касается других вопросов, поднятых здесь в выступлениях товарищей, то мы их обсудим и примем меры. Но вместе с тем, я хотел бы адресовать свой упрек и руководителям торговых точек. Охрана ценностей — это первейшая обязанность. И нечего надеяться на дядю, надо самим думать и решать…　

На последние слова начальника орса зал ответил неодобрительным шумом и возгласами:　

— Не все под силу!　

— Материалов нету!　

— Зачем тогда орс!　

Григорьев терпеливо слушал и ждал, пока утихнет шум.　

— Поймите меня правильно: руководство орса поддержит любую инициативу… Кроме того, мы будем искать новые возможности. Охрана социалистической собственности — наша главная задача. — Он произнес еще несколько фраз, похожих на лозунги, и сел на свое место в первом ряду. Его широкие плечи все так же были приподняты, а «ежик» неподвижен и спокоен.　

«Надо будет еще раз наведаться в орс, — решил я. — И если ничего не изменится, принять другие меры…» А вообще-то собрание мне понравилось, и я попросил копию протокола, чтобы приобщить его к справке о результатах обсуждения приговора по делу Ковшова.