Выбор решения

Особое мнение

У нас на пенсию ушел судья, который был еще и членом президиума областного суда. Я не предполагал, что это событие как-то коснется меня. Однако на второй же день после проводов ветерана на заслуженный отдых в кабинет зашла Наташа, секретарь из приемной, и сказала:　

— К председателю, товарищ Осокин. И срочно! — Секретарь улыбнулась, она была хорошенькая и уважительная, и мы все ее любили.　

Я собрался в заседание кассационной инстанции и подумал, что председатель вызывает меня по какому-то делу, которое должно рассматриваться сегодня.　

Подопригора сидел в одиночестве за большим столом, на котором лежали очки. Он подслеповато щурился на меня.　

— Решено, — с расстановкой произнес председатель, — рекомендовать тебя членом президиума.　

Такого известия я никак не ожидал и заволновался: шутка ли, заседать в надзорной инстанции… Тут не просто надо решать дела, а видеть дальше и больше, в том числе и ошибки своих коллег, и исправлять их.　

— Не знаю, справлюсь ли, — усомнился я.　

— Не прибедняйся, Михаил Тарасович. На мой взгляд, у тебя есть все, чтобы быть членом президиума: и в народном суде, и у нас ты зарекомендовал себя как судья, имеющий свое твердое мнение. И лишь одно было препятствие — твои отношения с женой… Но теперь, насколько я посвящен, и это препятствие устранено. Или не так?　

— Жена переехала в Углеград, и вся наша семья в сборе.

Он ждал, что я еще что-нибудь скажу, но у меня не было желания распространяться о своей семейной жизни.　

— Рад за тебя, Михаил Тарасович. Мы, судьи, живем несколько обособленно, все дела да дела… И, к нашему стыду, никто вовремя не пришел тебе на помощь.　

«Разве мне можно было тогда помочь?» — мелькнула у меня мысль, но я тут же забыл о ней. Бесполезно рассуждать об этом: пережитое ушло навсегда, и надо думать о будущем.　

— Мне и сейчас нужна помощь, — неожиданно сказал я. — У нас в семье четыре человека, и в двух комнатах тесновато… Тем более, что квартиру в Терновске мы сдали.　

— Вопрос этот непростой, — с расстановкой произнес Подопригора. — Но решать его надо. Собери необходимые документы, и будем ходатайствовать… Ты сегодня в кассинстанции?　

Я кивнул и вышел из кабинета. Меня ждали, чтобы идти в заседание.　

Через несколько дней исполком областного Совета народных депутатов утвердил меня членом президиума областного суда. Эта должность вроде нагрузки, почетной и необходимой. Председатель, его заместители и три члена суда — таков состав президиума. Если бы никто не допускал ошибок — президиуму вроде бы и делать нечего. Но в таком сложном вопросе, как отправление правосудия, к сожалению, ошибки случаются. Нам, судьям, часто говорят: не забывайте — за делом живой человек. Однако иногда забывают, без умысла конечно, по незнанию или излишней поспешности. Неправомерные решения наносят ущерб государству и людям. Но для того и существует надзорная инстанция, чтобы можно было исправить ошибку и восстановить истину.　

Несколько заседаний, в которых я участвовал, прошли интересно. После того как доложено дело, начинается обсуждение. Каждый член президиума может изложить свое мнение — тут никаких ограничений, полная демократия. И прокурор области, выслушав всех, дает свое заключение. Решение принимается большинством голосов, а при их равенстве протест отклоняется.　

Эти правила действуют неизменно, и в них — мудрость закона. Предполагается, что протест не может быть принесен без видимых оснований. Прежде чем он будет написан, изучается дело, анализируется законность и обоснованность судебного решения. Высокое должностное лицо все обдумает и взвесит и только после этого поставит свою подпись под протестом.　

И, несмотря на все это, на президиуме порою обнаруживается, что протест — несостоятелен. Недаром в народе говорят: «Ум хорошо, а два лучше того».　

Однажды в кассинстанции я был докладчиком по делу Сакович, ее осудили к лишению свободы условно за избиение свекрови Понаморенко. Женщины жили в квартире из двух смежных комнат и враждовали между собой. Все началось после того, как сын Понаморенко расторг брак со своей женой Надеждой Сакович и уехал в Магаданскую область. Понаморенко разлад между супругами объясняла тем, что Надежда плохо вела себя, изменяла мужу, пьянствовала. Трехлетнего сына она отвезла к своей матери и после этого открыла против свекрови «военные действия», пытаясь выдворить ее из квартиры.　

Понаморенко — медицинская сестра на пенсии, участник Великой Отечественной войны. В суде она жаловалась: «Сакович своими издевательствами и побоями доведет меня до инфаркта». Соседи подтвердили, что часто слышали шум в квартире Понаморенко, а 15 февраля видели, как она с окровавленным лицом выскочила на лестничную площадку с криком: «Помогите!» Следом за ней выбежала Надежда, но, увидев соседей, вернулась обратно в комнату.　

Суд признал виновной Сакович, и кассационная инстанция приговор оставила без изменения. Я не сомневался в законности и обоснованности приговора. Однако и. о. прокурора области усомнился и принес протест, в котором утверждал, что суд неполно исследовал взаимоотношения между невесткой и свекровью, не проверил заявление Сакович, что не она, а, наоборот, Понаморенко создает невозможные условия для совместного проживания. Телесные повреждения у свекрови Сакович объясняла тем, что Понаморенко во время ссоры случайно ударилась о дверной косяк. Эту версию также предлагалось проверить.　

Почему появился этот протест? Сакович работала почтальоном, женщина она была бойкая и настырная. Ее жалобы шли в различные учреждения сплошным потоком. Чтобы как-то прекратить этот поток, прокурор, очевидно, и решил принести протест. В конце концов всякое событие — большое или малое — может быть перепроверено.　

Особых возражений против протеста у докладчика не было, хотя он и заявил, что повторное судебное разбирательство вряд ли выявит что-либо новое.　

Я видел Понаморенко — седую, близорукую старуху с трясущимися руками. Еще один судебный процесс для нее — смерти подобен. К тому же во имя чего защищать неправую сторону? Ведь бесспорно, что Сакович пытается выжить старуху из ее же квартиры. И, отменяя приговор, мы вольно или невольно будем способствовать этому.　

Я принимал участие в кассинстанции и поэтому не мог голосовать. Но изложить свою точку зрения мне разрешалось.　

— Это дело частного обвинения заслуживает того, чтобы отнестись к нему с особым вниманием. В течение полутора лет Сакович терроризирует больную женщину. Суд встал на ее защиту и правильно наказал дебоширку. Но нам предлагают. — Я посмотрел на прокурора Чернюкова, который сидел с противоположной стороны стола и внимательно меня слушал, — еще раз проверить: не допущена ли ошибка? На мой взгляд, этого делать не нужно. Суд в приговоре сослался на доказательства, подтверждающие виновность Сакович, и в протесте не приводится убедительных доводов, которые бы опровергали эти доказательства. Я прошу президиум протест отклонить!　

— Отстаиваете свое определение, — бросил реплику Чернюков. У него была такая манера поддеть выступающего и тем самым ослабить эффект от выступления.　

— Совершенно верно: отстаиваю. Это относится к качеству моей работы.　

— Она и на фронте была медсестрой? — спросил Подопригора, имея в виду Понаморенко.　

— Об этом есть документы в деле, — ответил я, опережая докладчика.　

— Собственно, по какому праву Сакович живет в квартире свекрови? — спросила Варченко, член президиума, ни к кому конкретно не обращаясь.　

— Право у нее есть: она вселилась в квартиру как супруга. И расторжение брака тут ничего не меняет, — разъяснил Подопригора.　

— Оно, конечно, по закону так, — согласилась Варченко. — Но с моральной стороны тут не все ладно.　

Ей никто возражать не стал. Пономаренко, по сути, жила с чужой женщиной, которая причинила немало огорчений ей и сыну. У сына представилась возможность уйти, у Понаморенко такой возможности не было. И суд, на мой взгляд, поступил мудро, избрав Сакович условное наказание. Стоит ей еще раз поднять руку на бывшую свекровь, как незамедлительно последует строгое наказание — и за старое, и за новое преступление. Разве это не ясно членам президиума?　

Оказывается, вполне ясно: единогласно протест был отклонен.　

Спустя полчаса рассматривалось гражданское дело о признании ордера недействительным и о выселении. Иск предъявило горжилуправление, ссылаясь на то, что квартира Мастакову была предоставлена незаконно: его семья обеспечена жильем (у жены есть дом).　

— Какое ваше мнение? — спросил Подопригора, обращаясь к докладчику, члену суда Каравайной, высокой моложавой блондинке.　

— Смотря как подойти к этому вопросу, — уклончиво ответила Каравайная. — Дом жене Мастакова достался по наследству, и на него претендуют две сестры. Кроме того, не установлено, что Мастаков действовал недобросовестно, его просьба о предоставлении квартиры была поддержана руководством и местным комитетом орса, и вселился он в квартиру согласно ордеру…　

— По-моему, вопрос ясен, — прервал Подопригора. — Кто за протест?　

— Мне многое неясно, — возразил я.　

— Что именно? — насторожился Подопригора, недовольно уставившись на меня темными стеклами очков.　

— Как поступили Мастаковы со своим домом?　

— Они продали его, — ответила Каравайная, глянув с беспокойством на председателя.　

— Как же они могли продать дом, если на него претендуют две сестры?　

Каравайная ничего не ответила, и легкий румянец выступил у нее на щеках. Похоже было, что она волнуется, но из-за чего?　

— Вообще-то странная история, — вмешался Якимов. Он сидел недалеко от председателя. Все это смахивает на аферу…　

— Выбирайте выражения, Ефим Павлович, — рассердился Подопригора. — Здесь нет ничего такого, что свидетельствовало бы о какой-то сделке. Квартира Мастаковым получена в законном порядке.　

— Не совсем, — заметил Чернюков. — Мастаков в очереди не стоял…　

— Но есть исключения, — бросил реплику Сазонский, заместитель председателя по гражданским делам. Он был сухощав, лыс и всегда серьезен, даже когда пытался шутить.　

— Только одно, — усмехнулся прокурор, — занимаемая должность.　

— Кстати, кем он работает? — спросил я докладчика.　

— Заведующим базы, — ответила Каравайная. В ее обязанности, как и всякого докладчика, входило отвечать на вопросы членов президиума.　

— По-моему, есть такой порядок: прежде чем выделить квартиру, должны проверить степень нуждаемости, — сказал я. — Как было в данном случае?　

— Проверка не производилась.　

— Но в этом я не усматриваю вины Мастакова, — заметил Подопригора. — И кроме того, прошу учесть, что лично я не знаком с ним и вовсе не учитывал его служебное положение. На базе, где он работает, никогда не был…　

— При выделении квартиры допущен ряд грубых нарушений действующих правил, — сказал я, — и президиум не может пройти мимо этого…　

Над широким и длинным столом повисла тишина. Ни у кого не было желания высказаться. Подопригора молча протирал очки носовым платком. Глаза его были усталыми и какими-то тусклыми. «Наверное, он снимет протест», — подумал я. Но ошибся. Подопригора водрузил очки на переносицу и властным голосом, который не претерпел изменений, несмотря на возраст председателя, заговорил:　

— Прежде, чем подписать этот протест, я все тщательно взвесил и считаю, что выселять семью Мастакова прямо на улицу, а вопрос стоит именно так, мы не можем… Поэтому прошу членов президиума подойти с чувством должной ответственности к разрешению этого дела. И нечего, Михаил Тарасович, представлять все в черном свете. — Он секунду помолчал и спросил: — Какое мнение у товарища прокурора?　

Чернюков поднял голову, зачем-то провел рукой по русым густым волосам и, обращаясь к докладчику, как-то нехотя сказал:　

— Можете записать, что я не возражаю…　

— Кто за протест? — спросил Подопригора и посмотрел на правую сторону стола, где сидели пять членов президиума (отсутствовала Нина Николаевна Мацак — она была в командировке).　

В мерцающем свете полировки стола я увидел, как протянулись руки — их было четыре.　

— Вы — против? — спросил Подопригора, обращаясь ко мне.　

— Да. И остаюсь при особом мнении.　

— И вы тоже — против? — удивленно глянул Подопригора на своего первого заместителя Худякова, который сидел справа от него за столом.　

— По такому простому делу и вдруг разные мнения…　

— Не такое оно уж и простое, — буркнул Худяков.　

Подопригора резко сдернул очки и невидяще уставился мимо докладчика, которая стояла напротив него у противоположного конца стола. На его высоком покатом лбу в свете огней люминесцентных ламп блестели капельки пота. «Ради чего Сергей Андреевич приложил столько сил и упорства, чтобы добиться удовлетворения, на мой взгляд, незаконного протеста?» — озадаченно думал я.　

— По большинству голосов протест удовлетворен, — наконец нарушил паузу Подопригора, и на его лице не было заметно, что он доволен одержанной победой.　

Это означало, что отменено решение народного суда, которым был анулирован ордер и Мастаков со своей семьей подлежал выселению из квартиры, а также отменено определение судебной коллегии по гражданским делам, утвердившее это решение. Зато первоначальное решение, которым было отказано в иске горжилуправления о выселении Мастакова, оставлено в силе.　

В течение каких-то двадцати минут мы решили важный вопрос и сказали: живи Мастаков с семьей (у него была одна дочь) в трехкомнатной квартире и больше не волнуйся — высший судебный орган области подтвердил твое право. И если бы оно было бесспорным, от такого решения ничего, кроме удовлетворения, нельзя испытать.　

После заседания в коридоре меня задержал Якимов и сказал:　

— Не надо с открытым забралом… Шеф этого не любит.　

— Но почему он так настаивал?　

— На это были причины.　

Я не спросил какие. Со своей стороны Якимов не считал нужным посвящать меня в них. Я не был слишком любопытен. За годы судейства приучил себя как можно меньше обращать внимания на посторонние влияния. Для меня было главным и решающим в любом деле— истина. И я, чтобы убедиться в своей правоте, изложил письменно особое мнение и отослал его в Верховный Суд. Пусть высший судебный орган республики скажет свое веское слово.　

Через несколько дней в конце рабочего дня меня вызвал Подопригора. Я догадывался, о чем пойдет речь — о моем особом мнении по делу Мастакова. Председатель начал издалека.　

— Мы должны работать в контакте, согласованно, а не как лебедь, рак и щука, тянуть в разные стороны…　

Я молчал. Пусть Подопригора выскажется до конца и внесет ясность в то, что он хочет. Он говорил минут пять — все о том же, о контакте и согласованности, потом спросил:　

— Ты понял, что от тебя требуется?　

— Не совсем.　

— Раньше ты понимал меня лучше.　

— Я хорошо помню первый разговор с вами, когда только что начал работать народным судьей. Вы тогда придали мне уверенность и спокойствие.　

— А сейчас, стало быть, этого нет? Ты стал слишком грамотный? Председатель для тебя уже не авторитет? Он тянет руку «за», ты — «против».　

— Я высказал всего лишь собственное мнение, и это дозволено законом.　

— Никто не лишает тебя права иметь собственное мнение. Но случай с Мастаковым — особый. И если желаешь, то я могу рассказать тебе о том, что меня побудило принести протест в порядке надзора.　

— Как хотите…　

— При этом прошу тебя, чтобы все осталось между нами.　

— Конечно, Сергей Андреевич.　

— Моя жена уже много лет находится в хороших отношениях с врачом, который, можно сказать, спас ей жизнь. Его фамилия, я полагаю, тебе ни к чему… Так вот этот врач делал операцию жене Мастакова, и оказалось, что у нее злокачественная опухоль. Но об этом она не знает, и все держится в тайне. Врач просил мою жену помочь семье Мастакова, жена обратилась ко мне. И я, изучив дело, решил, что не будет большой беды, если эта семья останется жить в квартире. Теперь ты знаешь всю подноготную, Михаил Тарасович.　

— Почему же в деле нет никакой врачебной справки?　

— Нельзя было ее требовать. Если указать в справке настоящий диагноз, то о нем узнают многие, и это дойдет до больной.　

— Тут вы, пожалуй, правы.　

— Разве только в этом прав?　

— К сожалению, мое мнение по делу Мастакова не изменилось. Жилищный закон в данном случае не на стороне ответчика.　

— Будь ты на моем месте, как бы ты поступил?　

— Я на ваше место, Сергей Андреевич, не претендую. Но хочу сказать, что посторонние влияния, какими бы доводами они ни обставлялись, не на пользу, а чаще всего во вред истине, которой мы, судьи, служим…　

— Получается очень странно: ты меня поучаешь вместо того, чтобы понять, — сказал Подопригора, не скрывая своего раздражения.　

Я встал со стула, собираясь уходить. Оставаться здесь дольше не имело смысла: наши точки зрения не совпадали, и никакого компромисса не могло быть.　

— Вот что, — остановил меня жестом руки Подопригора. — Если по-честному, это дело и мне не совсем по душе. Однако поступить иначе было нельзя. И я прошу тебя, Михаил Тарасович, не забывать, что в таких вот щекотливых случаях своего председателя надо поддерживать… Тут есть и мой промах, что я до заседания президиума не предупредил тебя об этом деле… Но я полагал, что ты парень сообразительный и поймешь, что к чему…　

— Мне можно идти?　

— Конечно. И надеюсь, что в дальнейшем подобных эксцессов не будет…　

Я быстро вышел из кабинета, ничего не сказав. Не в моих правилах давать обещания, которые я не в состоянии выполнить.