Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 10

Пробуждение вышло ленивым. Открыв глаза, я не спешил покидать тепло пухового одеяла. Перевалив через верхушки елей, солнце уже хозяйничало в новой спальне, расчерчивая дубовый паркет строгими золотыми квадратами.

Тишина, благословенная тишина имения. Вместо грохота телег, воплей разносчиков и нервного стука в дверь — далекая птичья перекличка и ворчание рассыхающегося дерева.

Позвоночник отозвался на потягивание довольным хрустом. Сон оказался глубоким, лишенным кошмаров. Покидать нагретое лежбище не было никакого желания — ведь так приятно наблюдать за вальсом пылинок в солнечном луче, позволив разуму дрейфовать в пустоте. Однако мозг уже требовал деятельности.

Прикрыв веки, я привычно разложил в уме дела, словно драгоценные камни на ювелирном верстаке. Инвентаризация текущих задач.

Секция «Готово».

«Тверские регалии». Два футляра, обитых синим бархатом, покоятся в новом сейфе. Диадема «Волжская пена» и веер-булава «Власть земли» совершенны. В них вплавлено мастерство и расчет: Александр увидит покорность, Екатерина — скрытую силу. Осталась формальность — передача.

Вторая зарубка — Монетный двор. Книга с вопросами их механиков, переданная Толстым, отняла всего два вечера. Для человека, знакомого с сопроматом и теорией машин, их «неразрешимые» проблемы выглядели упражнениями для первокурсника. Где-то требовалось лишь изменить угол заточки резца, в ином случае — калить пружину в масле. Ответы вышли лаконичными, порой в одно слово. Пусть ломают головы над простотой решений.

Секция «В работе».

Свадьба Екатерины Павловны. Приглашение прибудет со дня на день. Сомнений в моем присутствии нет: Великая княжна не упустит шанса продемонстрировать свой триумф, где мне отведена роль почетного трофея.

Визит к Боттому. Старый лис заинтриговал своей «загадкой». Александрит? Или минерал, еще не попавший в каталоги? Придется выкроить время для поездки — ссориться с Боттомом накладно, контакт слишком полезный.

Секция «Тяжелое».

Здесь лежали булыжники, способные утянуть на дно.

Серая папка. Ревизия Горного департамента. Даже беглого просмотра хватило, чтобы оценить масштаб бедствия: судя по всему воруют здесь не возами, а караванами. Копни я глубже, и Оболенский покажется безобидным котенком на фоне новых врагов. Министры, откупщики, уральские заводчики сплелись в единый клубок. Это гидра. И я не уверен, что смогу логично все расписать и объяснить. В некоторых местах интуитивно понимаешь, что это обман.

Заказ Юсуповых. Печать-автомат. Задача технически изящная, капризная. Микромеханика герба — разевающий пасть лев, бьющий крыльями сокол — требует времени, а Юсупов ждать не любит. Пора садиться за чертежи.

И, конечно, «Древо Жизни». Мой билет в потомственное дворянство. Императрица ждет, а у меня в активе только смутная идея с портретами и биметаллом. Концепцию нужно срочно доводить до ума.

Секция «Война».

Самая важная часть. 1812 год уже дышит в затылок, я физически ощущаю его. Три года. У меня есть всего три года, чтобы дать русской армии шанс.

Нужна дальнобойная винтовка с оптическим прицелом. Имеющееся оружие не годилось. Его удел — руки охотников. Тех, кто умеет ждать и бить без промаха.

Мысли неизбежно сползли к тактике. Нынешний век одержим «честной» войной: строй на строй, знамя против знамени, гарцующие перед полками офицеры, презирающие смерть. Красиво, благородно и глупо.

Придется переписать правила. Мне нужен специальный отряд, оснащенный моими винтовками. Приоритетной целью станут не рядовые, а командный состав. Генералы, маршалы, адъютанты. Не секрет, что у Наполеона были отличные «кадры». Обезглавить армию врага до начала генерального сражения, выбить Мюрата, Нея, Даву. Жестоко? Безусловно. «Не по-джентльменски»? Плевать. Это спасет тысячи русских жизней. На войне нет места дуэльному кодексу, есть победа или смерть.

Дворяне побрезгуют такой работой, линейные солдаты, забитые муштрой, просто не справятся. Требуется иной материал, люди особого сорта. Браконьеры, сибиряки-промысловики, способные снять белку в глаз, не повредив шкурки. Те, кто умеет растворяться в лесу, сутками ждать в засаде и кому неведома жалость. Главный критерий — личная преданность, а не верность абстрактному уставу.

Где их искать? Как обучить обращению с оружием, опережающим эпоху на полвека? Эту задачу нельзя делегировать ни Толстому, ни Воронцову.

Солнечный луч сместился, осветив дальний угол комнаты, и наваждение спало.

Десятки нитей — политика, искусство, война, интриги — были натянуты до предела. Но пока концы этих нитей лежали в моих руках. Хаос оставался управляемым.

— Ну что, Толя, — хмыкнул я. — Пора за дело.

Откинув одеяло, я коснулся пола. Холодная вода из умывальника окончательно смыла остатки сна.

Одевшись просто, по-домашнему и опрятно, я спустился вниз по скрипучей лестнице. Дом уже проснулся и жил своей жизнью.

День обещал быть долгим.

Столовую оккупировал дух гречишных блинов и топленого масла, мгновенно вытеснив из головы схемы снайперских винтовок и мысли о министерских ревизиях. Уютная реальность утра заявила свои права.

Во главе длинного дубового стола восседал граф Толстой. Он методично, словно штурмовал редут, уничтожал воздвигнутую Анисьей блинную гору.

— Приятного аппетита, Федор Иванович, — я отодвинул тяжелый стул напротив.

Толстой поднял взгляд, на секунду прервав жевательный процесс. Утреннего благодушия в его глазах не читалось вовсе. Хмурый, как грозовой фронт, граф пережевывал пищу с ожесточением, будто блины нанесли ему личное оскорбление.

— Приятного? — проворчал он, отправляя в рот очередной конвертик из теста. — Это как посмотреть, Григорий. Стряпня отменная, Анисью береги — таких кухарок сейчас днем с огнем не сыщешь. Зато все остальное…

Вилкой, зажатой в руке как кинжал, он обвел пространство столовой, указывая на невидимые дыры в мироздании.

— Не нравится мне здесь. Неспокойно. В «Саламандре», я бы спал как младенец. Там понятная обстановка: улица, двор, ворота. Соседи приличные, каждый будочник знаком в лицо. Там был порядок. А здесь?

Фыркнув, граф потянулся за сметаной, правда рука замерла на полпути.

— Здесь — гуляй-поле. Твой забор… да, кованый, эстетичный, моя идея, признаю. Сквозь него отличный обзор, сектор обстрела перекрывается. Однако чугун сам не стреляет, Григорий! К нему нужны люди. Глаза. А у нас — проходной двор.

— Вы сгущаете краски, Федор Иванович, — возразил я, наполняя чашку из пузатого фарфорового чайника. — Ворота на засове, Лука на посту, Иван рядом.

— Лука! — фыркнул Толстой. — Верный, не спорю. Но периметр у тебя — верста. Двое дворовых против леса? Мы здесь как на витрине ювелирной лавки. Любой тать может часами изучать график караулов, подойти вплотную к решетке, выбрать лазейку.

Он отодвинул тарелку, окончательно потеряв интерес к еде. Лицо потемнело — видно, мысли эти крутились в голове не первый час.

— Чувствую себя комендантом крепости без гарнизона. Хожу по периметру и считаю дыры. У ручья кустарник разросся — идеальная позиция для стрелка. Со стороны оврага вообще, хоть пушки подкатывай. А людей — кот наплакал.

Возражать было глупо. Если я строил эту усадьбу как лабораторию, убежище от столичного шума, то граф оценивал её как фортификационное сооружение. И находил непригодной к обороне. Мой взгляд замылился чертежами и химией, взгляд Толстого оставался взглядом профессионального параноика. С документами Императора в сейфе и слитками в подвале мне нужен был бастион.

— Кому мы нужны здесь? — спросил я больше для проформы, проверяя его аргументы.

— Кому? — Толстой уставился на меня как на умалишенного, спрашивающего, зачем запирать дверь в лондонских трущобах. — Ты издеваешься? Поставщик Двора. Аудиенции у Юсупова, покровительство Императрицы. Любой французский лазутчик или просто удачливый бандит, пронюхавший о золоте, спит и видит, как бы сюда проникнуть.

Он мрачно уставился в окно, на залитый солнцем пустой двор.

— Охрана эта… Кого твоя Варвара набрала? Отставники, калеки, деревенские мужики, видевшие ружье только на утиной охоте. Я их не знаю. Не проверял. Займусь сегодня. Кто поручится, что они не заснут? Или не откроют ворота за штоф водки? Безопасность, Григорий, это дисциплина, караул. А у нас — богадельня.

Граф замолчал, помешивая ложечкой остывший чай. Ему было тревожно, его деятельная натура, заточенная под армейский порядок, страдала от этого расхлябанного, «домашнего» режима. У него была ответственность, правда не было инструментов.

— Надо что-то менять, — буркнул он в чашку. — Иначе однажды проснемся с ножом у горла. Никакие твои связи при дворе не помогут. Когда приходят ночью, о связях не спрашивают.

Я посмотрел на товарища. В его ворчании звучала и старческая хандра, и профессиональная оценка рисков. Мы уязвимы. Проблему нужно решать до того, как грянет гром.

— Вы дело говорите, Федор Иванович. Но где взять людей?

— Людей полно, — отрезал он. — Нам нужны солдаты.

Дверь отворилась, впуская Варвару Павловну. В руках кофейник, на лице — озабоченность, в другой руке — бумаги.

— Доброе утро, господа, — произнесла она, водружая кофе на стол. — Слышала конец разговора. Федор Иванович, вы недовольны охраной?

— Я недоволен тем, что ее нет, сударыня, — парировал граф. — То, что бродит по двору — не стража, а движущиеся мишени.

Варвара вздохнула, поправляя шаль:

— Я сделала, что могла. Наняла местных, с рекомендациями от старосты.

— Староста! — фыркнул Толстой, словно выплюнул косточку. — Староста вам и конокрада порекомендует, если тот ему сват.

Варвара поджала губы, граф набычился, готовясь к атаке.

Обычная сдержанность изменила Варваре Павловне, ворчание Толстого явно задело ее за живое, обесценив бессонные ночи на поиски людей.

— Федор Иванович, — тон, которым она разливала кофе, мог заморозить кипяток. — Позвольте внести ясность. Поместье охраняют семеро. Лука, Иван, нанятые Архип и четверо сменных из местных. Вооружены, сыты, трезвы. Урядник заверил меня, что для частного владения этого более чем достаточно.

— Урядник! — Глаза графа молитвенно воззвали к лепнине на потолке. — Варвара Павловна, голубушка моя! Урядник мыслит масштабами курятника. Если полезли за несушками — ваши мужики сгодятся. Мы стережем не птицу. Мы храним государственные тайны и золото. Чувствуете разницу?

Он подался вперед, навалившись локтями на столешницу:

— Семь человек. Вычитаем двоих при конюшне. Остается пять. На версту периметра! Расставьте их цепью — и между ними пройдет полк гренадеров, даже не пригибаясь. Ночью человек видит на десять шагов, а у нас тут бурелом и овраги. Это не охрана, сударыня, решето.

Варвара поставила кофейник, ее рука предательски дрогнула. Возражать было нечем — логика старого вояки ей была понятна.

— И что вы предлагаете? — спросила она. — Расквартировать здесь роту? Установить пушки?

— А хоть бы и так! — хмыкнул граф. — Пушки — перебор, а вот отряд крепких ребят, душ в двадцать, нам необходим. Десять в караул, пять в резерв, пять на отдых. Нужен сержант, битый жизнью унтер, способный гонять их как сидоровых коз. Вот тогда мой сон будет спокойным.

В этой перепалке отчетливо звучал и старческий бубнеж, и готовый тактический план, выношенный во время прогулок вдоль гнилого забора. Графу было тесно в сюртуке гостя, он жаждал мундира командира. Момент для рокировки был идеальным: я мог обезопасить себя и одновременно дать другу дело, которое вернет ему вкус к жизни.

— Федор Иванович, — я отставил чашку. — Варвара Павловна сделала максимум возможного для гражданского лица. Она наняла сторожей. Но вы правы — нам нужны солдаты.

Поймав его взгляд, я продолжил с нажимом:

— Вы требуете системы, железной дисциплины. «Как надо». Так покажите нам это «как надо».

Толстой приподнял бровь. Он медленно повернул лицо ко мне, с прищуром бывалого картежника:

— К чему ты клонишь, Григорий?

— Я прошу помощи. Как друга, понимающего в войне больше, чем мы все вместе взятые. Возьмите это на себя. Полностью.

— Что «это»?

— Организацию «гарнизона». Карт-бланш абсолютный. Нанимайте кого хотите — ветеранов, егерей, пластунов. Тех, с кем сами пошли бы в бой Муштруйте, проверяйте, гоняйте. Варвара Павловна обеспечит финансирование: жалованье, оружие, постройка казармы — всё, что потребуется.

Мгновенно переключившись в режим бухгалтера, Варвара кивнула:

— Бюджет есть, Федор Иванович. Если это вопрос безопасности — я подпишу любые счета.

— Станьте нашим военным комендантом, — добил я, подбирая слова, чтобы польстить его самолюбию, но не задеть честь. — Превратите усадьбу в крепость. Чтобы ни одна мышь не проскочила без вашего дозволения.

Скука и раздражение мгновенно слетели с лица Толстого. Ему предлагали власть и возможность сколотить личную, пусть и потешную, армию — игрушку, достойную его кипучего темперамента.

— Ох, Григорий… — Граф картинно вздохнул, закатив глаза и всем видом демонстрируя тяжесть взваленной ноши. — Возиться с рекрутами? Учить ружья правильно чистить? Я ведь как бы при тебе, но на покое.

Однако в глазах уже плясали бесенята грядущей кампании. В уме он наверняка перебирал списки отставных сослуживцев и толковых унтеров, скучающих без дела.

— Но раз ты просишь… — протянул он с нарочитой ленцой. — Негоже бросать друга с открытым флангом. Ладно. Берусь. Но уговор: в мои дела не лезть. Единоначалие. Дисциплина. Если кто из варвариных протеже не потянет — вылетит за ворота, без обид.

— Никаких обид, — отрезала Варвара. — Результат превыше всего.

— И еще, — граф назидательно поднял палец. — Мне нужны штуцеры. Нарезные, настоящее оружие.

Я позволил себе легкую улыбку.

— Будут штуцеры. Лучшие, какие только можно достать.

— Ну, тогда держись, округа, — усмехнулся он, вырастая во весь свой медвежий рост. — Варвара Павловна, готовьте деньги. Есть у меня на примете пара головорезов из Семеновского…

Он уже покинул нас мысленно, перенесясь на плац перед воображаемой казармой.

— Раз мы договорились, — я поднялся следом, — Мне пора. Митрополит не любит ждать.

Толстой нахмурился и буркнул что-то, что его дела подождут, раз я собрался к митрополиту.

Выходя в холл, я ощутил, как с плеч свалилась проблема. Тыл прикрыт полководцем. А в голове уже оформлялась дерзкая мысль: если Толстой соберет хороших стрелков и наладит дисциплину… возможно, именно ему я смогу доверить и тот отряд? Охотников на маршалов. Вряд ли он согласится. Но прощупать почву надо.

Впрочем, об этом — в свое время.

Получив карт-бланш, Толстой преобразился: ворчливый барин исчез, появился деятельный офицер. Пока я поднимался в спальню для смены гардероба, снизу уже доносился его командный бас — граф распекал Луку за нечищеные сапоги. Не со зла, а исключительно для профилактики, чтобы личный состав не расслаблялся.

Выбор пал на подчеркнуто строгий, но дорогой ансамбль. Темно-синий сюртук из лучшего английского сукна, белоснежный жилет и шейный платок, схваченный булавкой с черным жемчугом. К Митрополиту должен был войти мастер, равный иерарху по весу в обществе. Все же единственный поставщик ЕИВ. Образ завершила трость с саламандрой.

В холле обнаружился граф, занятый инспекцией арсенала. Извлеченные из дорожного ящика дуэльные пистолеты подверглись тщательной проверке: замки протерты промасленной ветошью, кремни осмотрены. Резкий щелчок взводимого курка слышался в этих стенах гротеском.

— Привычка, — пояснил он, перехватив мой взгляд и убирая оружие.

Мы вышли на крыльцо. Свежее, солнечное утро заиграло новыми красками. Двор, казавшийся мне просторной площадкой для моциона, под хозяйским взглядом новоиспеченного коменданта стремительно превращался в передовую линию обороны.

Экипаж уже ожидал у подъезда. Облаченный в ливрею с иголочки Иван восседал на козлах, удерживая сытых, отдохнувших коней, перебирающих ногами под перезвон сбруи.

Задержавшись на верхней ступени, Толстой прищурился от солнца, окидывая владения стратегическим взором.

— У ворот будку поставить, — пробормотал он, указывая на въезд. — Утепленную, чтобы караульный зимой в сосульку не превратился. А на холме, где твоя нора, — еще вышку. Ообзор оттуда отличный, дорога просматривается на версту. И кустарник этот вырубить, нечего ворам укрытие давать.

Повернувшись ко мне, он подмигнул:

— Ничего, Григорий. Сделаем из твоего поместья крепость. Мышь не проскочит без пригляда.

Дверца кареты захлопнулась.

— Трогай, Ваня!

Иван чмокнул губами, и экипаж, шурша колесами, плавно покатился к выезду. Тяжелые створки ворот сомкнулись за спиной.

Аудиенция у Митрополита обещала стать интересной. Получение церковного заказа выведет меня из лиги просто модных ювелиров в ранг людей, меняющих облик храмов. Искусство, поставленное на службу вере, давало не только колоссальную ответственность, но и реальную власть. Мой предыдущий успех не будет случайностью — это закономерный итог.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза. Карета набирала ход, унося нас навстречу звону колоколов лавры.