Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 19

Рассвет так и не наступил — небо просто сменило черноту на грязную серость, напоминающую застиранную шинель. Зарядивший с ночи дождь раздражал. Карету шатало.

Внутри нее, вгрызаясь пальцами в трость, я пытался сохранить равновесие. Другая рука инстинктивно прижимала отворот сюртука: там, во внутреннем кармане, грелся плотный пакет. Впрочем, мне он казался куском льда. Или, вернее, брикетом взрывчатки с тлеющим фитилем.

Граф Толстой компанию мне составить отказался. «В Гатчину ни ногой, — буркнул он на прощание, кутаясь в бурку и с тоской глядя на размокший плац. — У меня тут своих забот полон рот. Пока из этих лапотников подобие солдат не вылеплю, с места не сдвинусь». Спорить я не стал. Графу было спокойнее с понятными, осязаемыми мушкетами, мне же предстояло жонглировать материями более тонкими и взрывоопасными.

Гатчинский дворец выплыл из тумана внезапно, нависая над парком тяжелой каменной громадой. Встретили меня без лишней помпы, зато с подчеркнутой строгостью, и, миновав коридоры, лакеи распахнули передо мной двери личного кабинета Императора.

Александр Павлович стоял у окна, заложив руки за спину. Чуть поодаль, утопая в кресле, расположилась Мария Федоровна. Пяльцы в ее руках застыли, игла так и не пронзила ткань. Воздух в комнате казался наэлектризованным, как перед хорошей грозой. Меньше всего это напоминало семейные посиделки — скорее, военный совет перед генеральным сражением.

— Мастер Саламандра, — Император медленно обернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. — Мы ждали вас.

Доставать бумаги я не спешил. Контакт глазами сейчас был важнее.

Отбросив лишние предисловия, я сразу выложил на стол козыри. Факты сыпались градом: ртуть, испаряющаяся по документам пудами; золото, в процессе плавки чудесным образом мутирующее в медь; изумруды, списанные в утиль как «технологический бой», но сейчас, вероятно, украшающие чьи-то глубокие декольте. На изложение схемы ушло минут пять. Никакой лирики, просто уродливая механика хищения. Картина вырисовывалась жуткая: здесь работала промышленная машина по перекачке казны в частные карманы, уверенная в своей неуязвимости.

Когда мой голос стих, слышно было только то, как дождевые капли выбивают дробь по оконному стеклу. Александр переглянулся с матерью. Ожидаемого гнева я не увидел; В их взглядах читалось изумление и какой-то страх перед масштабом вскрывшегося нарыва.

Император подошел к столу, опираясь на столешницу кончиками пальцев.

— Вы уверены? — прошептал он. — В каждой цифре?

— Головой ручаюсь, Ваше Величество. Химия — наука точная, её лестью не купишь и связями не запугаешь.

Вот теперь пришло время бумаг. Я извлек конверт.

— Здесь подробное заключение. И фамилии.

Пакет лег на сукно стола. Александр посмотрел на него с опаской, словно на ядовитую гадюку, готовую к броску.

— Фамилии… — эхом отозвался он. — Вы упомянули Кусовникова. Статского советника.

— Его подпись стоит на всех актах списания, — кивнул я. — Он — замок на этой двери.

Я перехватил трость поудобнее. Сейчас предстояло озвучить то, что не давало мне спать последние три ночи, и превращало мой доклад из технической экспертизы в смертный приговор. Слова застряли в горле комом. Переступить эту черту — значит объявить войну всей прогнившей системе, а не конкретному вору. Задеть интересы людей, чьи гербы украшают фронтоны столичных особняков. Отступать было поздно: мосты я сжег еще в тот момент, когда сел в карету.

— Однако есть одна деталь, Ваше Величество, — произнес я, удерживая взгляд монарха. — Кусовников — чиновник. Исполнитель. Шестеренка в огромном механизме. Схема, которую я вскрыл, слишком масштабна для одного человека, даже в чине статского советника. Да, он подписывает бумаги. Но откуда у него такая уверенность? Кто прикрывает его спину, когда ревизоры начинают задавать неудобные вопросы? Кто гасит скандалы в Сенате еще до того, как они разгорятся?

Я вздохнул.

— У него обязан быть покровитель. Ключник, открывающий двери министерств и вовремя закрывающий глаза нужным людям. Без «высокого пригляда», без железной поддержки на самом верху такая конструкция развалилась бы за полгода под тяжестью собственной наглости. Её бы сожрали конкуренты или раздавили завистники. А она работает. Причем, не первый год.

Александр медленно сел в кресло. Лицо скрылось в ладонях, и я заметил, как побелели костяшки его пальцев. В эту секунду передо мной исчез величественный самодержец. Появился растерянный человек, у которого внезапно выбили почву из-под ног.

— Выше… — сдавленно донеслось сквозь пальцы. — Куда уж выше, мастер? Вы хоть понимаете, на что намекаете? Хотите сказать, меня предают ближайшие советники? Те, с кем я пью чай по утрам? Те, чьи отцы служили моей бабке, отцу? Министры? Сенаторы? Друзья?

Он вскинул голову. В глазах была боль, эдакая растерянность человека, вдруг осознавшего, что он стоит на льдине, а вокруг — черная ледяная вода.

— Имен я не знаю, Ваше Величество, — ответил я чуть тише. — Я ювелир, а не следователь Тайной экспедиции. Мой инструмент — логика и факты. И они вопиют о том, что тень падает с самой вершины. С тех пиков, куда моему взгляду доступ закрыт.

Тишина снова повисла в кабинете. Тяжелое дыхание Императора перекрывало шум дождя.

Мария Федоровна, хранившая молчание и казавшаяся сторонним наблюдателем, наконец отложила вышивание. Пяльцы легли на столик. Лицо вдовствующей императрицы оставалось непроницаемым. Она была старше, жестче и циничнее своего сына. Пережив эпоху дворцовых переворотов, она прекрасно знала истинную цену придворной верности.

— Он прав, Александр, — её голос прозвучал легким шепотом.

Император посмотрел на мать, потом перевел взгляд на меня.

— Спасибо, Григорий.

Он взял конверт и, даже не взглянув, убрал его в ящик стола.

Молчание затягивалось. Они думали. Взвешивали риски на своих невидимых весах. Решали, как поступить с этой правдой, способной разрушить устои трона. И, разумеется, решали, что делать со мной — гонцом, принесшим столь дурную весть.

Александр гипнотизировал взглядом ящик стола: казалось, он запер там не отчет с цифрами, а бомбу с часовым механизмом или отрубленную голову личного врага. Вдовствующая императрица была мраморным изваянием.

Покровы были сорваны. Под парчой и позолотой обнаружилась гниль, проевшая несущие конструкции государства до основания. Оба Романовых прекрасно понимали, что начни рубить этот узел — полетят головы людей, десятилетиями считавшихся опорой трона.

Наконец Император шумно выдохнул, стряхивая оцепенение.

— Мастер, — произнес он, глядя куда-то в сторону камина. — Вы решились на то, перед чем спасовали мои министры. Вы озвучили правду.

Он резко встал и зашагал по ковру, заложив руки за спину.

— Труд будет оплачен. Щедро. Казначейство получит соответствующее распоряжение.

Я склонил голову, опершись на трость. Александр замер напротив меня.

— Однако золото — плата наемнику. Вы же проявили себя верным слугой Отечества. И этот кабинет — не единственное поле вашей битвы. Роль вашей машины на Монетном дворе огромна. Фальшивомонетчиков мы побеждаем, ассигнации защищены надежнее крепости. Вы сберегли казне миллионы еще до того, как открыли эту проклятую папку.

Взгляд монарха стал жестким. Остается только поражаться умению этого человека держать себя в руках. Только что он был подавленным и теперь — совсем иной.

— Я подпишу указ о потомственном дворянстве.

Сердце ускорилось. Дворянство. Билет в высшую лигу, к которому я шел через всю эту грязь.

— Двор будет роптать, знаю, — голос Александра окреп, набирая императорскую мощь. — Старые роды зашипят, как змеи. Пускай. Я — Император. Возвышать достойных — моя прерогатива. Я дам вам личную защиту и статус.

Он почти убедил себя. Я видел это.

— Александр, — в мягком голосе Марии Федоровны послышалось неудовольствие. — Мы уже обсуждали это. Остынь.

Покинув свое кресло, она неслышно подошла к сыну.

— В тебе говорит монарх, а политик сейчас должен быть хитрее. Григорий заслужил титул, бесспорно. Однако подумай о последствиях немедленного возвышения. Формальный повод? Машина, что не должна быть на слуху? Или тайная ревизия? Объявить об этом невозможно — государственная тайна. Стоит намекнуть, что он разоблачил казнокрадов, и мы собственноручно убьем его. Те, кого он вывел на чистую воду, найдут способ отомстить. И дворянская грамота их не остановит.

Она развернулась ко мне, буравя проницательным взглядом.

— Мастер, вы ведь умный человек. Пока вы мещанин — вы под нашей личной опекой. Слуга короны, неприкосновенный, как придворный шут или лекарь. Обидеть вас — значит плюнуть в нас. Получив дворянство, вы станете равным. Формально, разумеется. И тогда любой оскорбленный казнокрад наймет бретера и вызовет вас к барьеру. Как у вас со стрельбой?

Я промолчал. Со стрельбой у меня было неплохо — для двадцать первого века. Но против натасканного убийцы с кремневым пистолетом шансов ноль. Логика вдовствующей императрицы была понятна.

— Титул сейчас станет для вас бременем, — добила она. — Вас просто затравят.

Александр нахмурился, желваки на его скулах заходили ходуном. Аргументы матери он, видимо, не в первый раз слышал.

— И что? Оставить его ни с чем?

— Вовсе нет. Предлагаю выждать.

Мария Федоровна чуть улыбнулась мне.

— Пусть мастер сначала создаст шедевр, который даст нам право на награду. Пусть весь Петербург ахнет от восторга. Пусть его имя гремит как имя великого художника. И вот тогда дворянство станет наградой за искусство. Это понятно обществу. Это безопасно.

Досада кольнула где-то под ребрами. Снова «подождите». Снова «завтра».

— Вы правы, Ваше Величество, — произнес я вслух, сохраняя невозмутимость. — Я готов ждать.

— Вот и славно.

Александр устало потер переносицу.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Тем не менее, отпускать вас с простой денежной наградой я не намерен. Если ваше заключение подтвердится…

Он изучающее посмотрел на меня.

— Орден? Любой орден дает право на личное дворянство, а мы решили с этим повременить. Медаль? Слишком мелко для такой услуги.

Император выжидающе замолчал.

— Подумайте, мастер. Чего вы хотите? Какую милость я могу оказать, не нарушая нашего осторожного плана?

Высокие двери кабинета распахнулись, прервав его речь. Лакей, согнувшись в поклоне, отступил в сторону. На пороге возникла Елизавета Алексеевна.

Супруга Александра в своем светлом платье казалась почти призрачной. Бледная, хрупкая, напоминающая фарфоровую статуэтку — ее не зря звали «белым ангелом». В ней сквозила какая-то прозрачная, нездешняя печаль, так диссонирующая с грязью, которую мы только что обсуждали.

Увидев наше совещание, она смутилась.

— Простите… Я не знала, что у вас совет.

— Все в порядке, Лиза, — Александр шагнул к ней, лицо его мгновенно разгладилось, сбросив маску озабоченности. — Мы уже заканчиваем.

Императрица перевела взгляд на меня. В глазах мелькнула искра узнавания.

— Мастер Саламандра? — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я помню ваш складень. «Небесный Иерусалим». Свет, который вы зажгли в церкви… Это было настоящее чудо. Я часто молюсь перед ним. Спасибо вам.

Я склонился в глубоком поклоне. Похвала от женщины, которую при дворе почитали чуть ли не святой, была бесценной. Держась обычно в тени властной свекрови, она редко подавала голос, но для Александра ее слово имело особое значение.

— Рад служить, Ваше Величество.

Александр ухватился за момент, чтобы завершить аудиенцию.

— Обдумайте мое предложение, Григорий, — бросил он быстро. — И дайте ответ. Позже. Через адъютанта.

Аудиенция была окончена, однако Мария Федоровна явно имела свои планы.

— Мастер, — окликнула она, когда я собрался откланяться. — Раз уж вы здесь… Уделите мне минуту?

Она кивнула на боковой проход.

— Хочу показать вам… свои безделушки. И поговорить.

Намек был прозрачным. Разговор наедине.

— Почту за честь, Государыня.

Я вышел вслед за ней, попрощавшись с императорской четой.

Мы прошли небольшой коридор и оказались у высоких дверей. Они распахнулись показываяв просторную, залитую светом мастерскую, где ноздри щекотал родной запах машинного масла.

В центре, властно оккупировав пространство, громоздился токарный станок. Никаких игрушек для скучающих аристократок — передо мной стоял серьезный, хищный механизм работы Нартова, сверкающий бронзой и благородным красным деревом. Следы эксплуатации были налицо: станина припорошена свежей стружкой, на столешнице темнели масляные пятна. Вокруг в творческом хаосе лежали резцы, шлифовальные круги, необработанные куски яшмы, агата и молочного стекла.

Императрица направилась к верстаку. Шорох тяжелого шелка здесь звучал диссонансом. Взяв в руки небольшую шкатулку из карельской березы, она сделала это уверенно, по-хозяйски — так хватают любимый инструмент, а не веер на балу.

— При дворе, полагаю, уже сложили шутейки о моем увлечении, — произнесла она, не оборачиваясь. — Фрейлины шепчутся, что стоять у станка, глотать пыль и портить пальцы кислотой — дело не царское. Им милее пяльцы да акварель.

Палец Марии Федоровны ласково скользнул по станине.

— Здесь я нахожу покой, Григорий. Когда резец вгрызается в камень, когда из бесформенного булыжника медленно проступает профиль… мысли проясняются. Хаос отступает за порог. Весь мир оказывается на кончике резца.

Глядя на нее, я невольно вспомнил музейные каталоги будущего. Мария Федоровна «баловалась» ремеслом от скуки. При этом передо мной стоял настоящий мастер-токарь. В Эрмитаже двадцать первого века ее работы — настольные украшения из янтаря, изящные костяные чернильницы — выставлялись как образцы высокой точности. Она училась у лучших механиков Европы, сама чертила эскизы, а ее камея с Екатериной II на яшме считалась эталоном глиптики. Эта женщина, родись она в семье ювелира, а не герцога, стала бы великим мастером. Но золотая клетка этикета душила этот талант, выпуская его в такие вот редкие часы уединения.

Щелкнул замок шкатулки. Императрица протянула мне камею: профиль Александра на молочно-белом, полупрозрачном ониксе. Камень сложный, капризный, склонный к сколам.

— Что скажете, мастер? Только честно. Лестью я захлебываюсь в тронном зале, здесь мне нужно мнение мастера, человека, видящего камень, а не корону.

Камея легла в мою ладонь. Я поднес его к свету, вооружившись своей асферической лупой. Работа впечатляла. Тонкая, старательная, пропитанная любовью к модели. Однако глаз профессионала подмечает и технический брак.

— Замысел великолепен, Ваше Величество, — начал я, взвешивая каждое слово. — Пропорции соблюдены безупречно, характер схвачен. Однако взгляните сюда, на локон… — я указал на дефект. — Маленький скол. И линия профиля дрожит, словно рука на долю секунды потеряла уверенность.

Я поднял взгляд.

— Вы давили слишком сильно. К тому же режущая кромка инструмента завалена. Резец не режет породу, а рвет её. Для столь деликатной операции нужна иная заточка, другой угол. Да и камень нужно гладить, а не скрести.

Повисла пауза. Критиковать работу императрицы — хождение по тонкому льду, даже если она сама просила о правде.

Но вместо гнева лицо Марии Федоровны озарила искренняя, широкая улыбка.

— Наконец-то! — выдохнула она. — Хоть кто-то не побоялся сказать правду! Мои придворные «учителя» закатывают глаза от восторга, а я ведь чувствую — выходит грубо. Чувствую, как камень сопротивляется.

Она откинула кружевные манжеты.

— Покажите, — потребовала она. — Как править резец? Как выставить угол? Почему инструмент у меня скрежещет?

Следующие полчаса титулы перестали существовать, были два мастера и капризный металл. Капнув масла на оселок, я перехватил инструмент.

— Взгляните, Ваше Величество. Резец работает не как нож, скорее как плуг. Тупой лемех не пашет землю, он её рвет, выворачивая безобразные комья. Здесь та же история.

Металл с шипением заскользил по камню, выравнивая кромку.

— Угол держим острым, но не слишком. Камень — материал жестокий, он мгновенно выкрошит слишком тонкое лезвие. Представьте, что снимаете стружку с масла, только что вынутого из ледника. Задача — не резать, а давить и сдвигать слой.

Вставив резец в суппорт, я выставил его строго по центру заготовки.

— Теперь — скорость. Вы осторожничали с оборотами. Камень успевал остыть и «прихватить» сталь. Ему нужно тепло, трение. Заготовка должна лететь, тогда резец заскользит по ней.

Станок загудел набирая обороты. Я коснулся камня. Брызнули искры, пошла белая пыль, а звук стал чистым и звенящим, без надрывного скрежета.

— Чувствуете? — я передал ей рукоятку подачи. — Давить не нужно. Пусть инструмент сам ищет путь. Ваша рука — направляющая. Как в вальсе: партнер должен сам хотеть идти за вами.

Она жадно впитывала науку, схватывая нюансы на лету. Художник, загнанный в рамки протокола, наконец вырвался на свободу. Глядя на ее сильные руки, с короткими ногтями, — я понимал, что глиптика потеряла гения, зато Империя приобрела настоящую хозяйку.

— Вы удивительный педагог, Григорий, — произнесла она, вытирая ладони кружевным платком, безнадежно испорченным маслом и графитом. — Объясняете сложное просто. Без академической зауми, без надувания щек и терминологии, которой так любят прикрываться бездарности. Вы зрите в корень. И умеете этот корень показать другим.

Опустившись в кресло, Мария Федоровна смерила меня долгим, изучающим взглядом. Кажется, именно сейчас она скажет то, для чего, собственно, и затевалась эта беседа.

— Наш урок… навел меня на одну мысль.

Пауза затянулась — императрица явно взвешивала риски принятого решения.

— У меня подрастают сыновья. Николай и Михаил. Пока дети, но завтра — великие князья. Их пичкают французским, муштруют на плацу, учат танцевать менуэт и зубрить историю. Однако они понятия не имеют, на чем стоит этот мир. Как работает паровая машина, почему плавится руда, что заставляет ядро лететь в цель, а мост — не падать под тяжестью карет. Они живут в эфемерном мире слов, совершенно не зная мира вещей.

Я насторожился. Вступление звучало опасно.

— Николай… он инстинктивно тянется к инженерии. Рисует крепости, разбирает игрушки. Но кто его учит? Теоретики. Книжные черви, которые молотка в руках не держали и пороха не нюхали.

Она подалась вперед.

— Я хочу, чтобы вы стали их наставником. Неофициально, без огласки. Частные уроки здесь, в Гатчине, вдали от сплетен и завистливых глаз. Механика, физика и химия. Покажите им изнанку мироздания. Не лакированную картинку, что рисуют придворные льстецы, а настоящую. Мир точных расчетов. Научите их думать руками. Научите видеть суть вещей так же ясно, как вы видите его в камне.

Холодок пробежал по позвоночнику, и дело было не в сквозняке. Стать наставником великих князей?

Николай Павлович. Сейчас — тринадцатилетний мальчишка, третий сын, запасной вариант, которому трон не светит даже в теории. Но история — дама с черным юмором. Александр уйдет бездетным, Константин предпочтет польскую любовь короне, и этот мальчик станет Николаем I. Тем, кого либералы прозовут Палкиным, а технари — «инженером на троне». Человеком, проложившим первую железную дорогу, проектировщиком кронштадтских фортов. Сухой, педантичный, жесткий, но — абсолютный технократ.

И Михаил. Младший. Будущий генерал-фельдцейхмейстер, бог артиллерии. Тот, кто превратит русские пушки в лучшие в Европе.

Оба они — люди техники, войны и строительства. И сейчас Мария Федоровна, сама того не ведая, предлагала мне заложить фундамент этого будущего. Предлагала выточить их умы так же, как она точила этот камень.

Дух захватывало от перспектив. Это был доступ во дворец — в семью. В святая святых. Шанс влиять на тех, кто будет править половиной мира. Возможность вложить в голову будущего императора идеи, способные изменить вектор истории. Или, как минимум, научить его отличать качественную сталь от дешевого чугуна, что тоже немало.

— Но, Ваше Величество… — голос предательски дрогнул. — Я мещанин. Протокол, этикет…

— Григорий, — небрежно отмахнулась она, словно смахивая пыль со стола. — Это мои дети. И мое личное дело. Я назначаю учителей. Вы будете приезжать в Гатчину или Павловск под моим личным покровительством.

Взгляд ее стал жестким.

— Статус наставника великих князей — это доспех, который не пробьет ни один чиновник. Кто посмеет тронуть человека, пьющего чай с моими сыновьями? Кто рискнет косо посмотреть на того, кому я доверила самое дорогое — умы моих детей?