Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 17

Пока бушевала майская погода, в моей подземной лаборатории царил вечный ноябрь. Задраив железную дверь, я остался наедине с «серой папкой», отличным освещением и тишиной. Прошку я отправил в «Саламандру», а сам занялся особым поручением императора.

Восстановить картину по тем крохам, что подкинул Александр, было задачей невыполнимой. Требовалась фактура: ведомости, накладные, сменные журналы — вся та макулатура, которая обычно гниет в архивах нечитаной.

Пришлось рискнуть и внось использовать Толстого курьером.

— Федор Иванович, — голос я старался держать будничным. — Есть особое поручение. Техническое. Мне требуются старые отчеты Горного департамента. Свойства руды, плавка, расход угля. Император желает проверить… скажем так, полезность технологий.

Граф смерил меня подозрительным взглядом, однако вопросы придержал при себе — дисциплина брала верх. Подключив связи и выйдя на Сперанского с туманными намеками на «химические изыскания Государя», он запустил бюрократическую машину.

С того дня раз в несколько дней усадьбу посещал неприметный адъютант в штатском, прикомандированный лично Императором, выгружая у меня опечатанный сундук. Я утаскивал добычу в подвал, пока Толстой, хмуро провожая гостя до ворот, спиной чувствовал масштаб проходящей мимо него игры.

Подземелье тонуло в бумаге. Столы ломились от кип желтоватых листов, испещренных мелким бисером писарского почерка. Выцветшие чернила, крошащийся сургуч — передо мной лежала бухгалтерская летопись Урала и Сибири за три года.

Настоящее бюрократическое болото.

Пришлось систематизировать этот хаос. Отказавшись от сквозного чтения, я раскидал папки по разным столам: Березовские промыслы — направо, Екатеринбургская фабрика — к окну, Нерчинск — поближе к свету. На огромном листе начала вырисовываться сводная таблица — аналитический инструмент, о котором местные ревизоры, похоже, даже не слышали. Они привыкли сверять бумажки поштучно: «Печать на месте? Подпись есть? Свободен». Моя же задача заключалась в сведении дебета с кредитом в масштабах всей отрасли.

Начал с азов. С расходников, которые оставляют следы, не поддающиеся подчистке.

Ртуть.

Уральские заводы вовсю применяли амальгамацию. Технология знакома до боли: ртуть жадно растворяет благородный металл, образуя жидкую кашу-амальгаму. После нагрева в ретортах летучий реагент испаряется, конденсируется и возвращается в цикл, а на дне остается чистое золото.

Процесс замкнутый. Потери, конечно, случаются, но мизерные. Жидкий металл не может просто исчезнуть.

Спустя полдня я поймал первый «звоночек». В ведомости закупок Березовского завода за прошлый год, я уперся взглядом в цифру.

«Отпущено ртути: 100 пудов».

Полторы тонны ядовитой жижи.

Страница перевернулась с шелестом. Отчет о добыче.

«Сдано в казну золота шлихового: 10 пудов».

Ручка заплясала по бумаге. Даже при самых убогих печах и феноменальной криворукости персонала, безвозвратная потеря ртути составляет максимум один к одному, ну пусть два к одному к весу добытого золота. Остальное обязано вернуться в оборот.

Списание ста пудов ртути химически и математически подтверждает переработку руды, содержащей минимум пятьдесят пудов золота.

Сдано — десять.

Где разница?

Цифры были перепроверены дважды. Ошибки нет. Закупка подтверждена накладными с гербовыми печатями. Списание перекрыто актами «об улетучивании при прокаливании».

Улетучивании?

Испарись на заводе сто пудов ртути, округа превратилась бы в кладбище. Вымерли бы рабочие, пали лошади, даже птицы в лесу попадали бы с веток. Однако графа смертности демонстрировала скучную статистику: чахотка, травмы, сивуха. Никаких массовых отравлений тяжелыми металлами.

Вывод напрашивался сам собой. Кажется я начинаю понимать, что именно хотел от меня Государь.

Полторы тонны ртути честно отработали свой цикл, извлекая золото. Десятки пудов желтого металла. Вот только весь этот объем прошел мимо казенных ведомостей, оседая тяжелым грузом в чьих-то бездонных карманах. Ртуть же списали для маскировки реального объема переработки. Ведь показав расход реагента, ты неизбежно светишь производственные мощности. Управляющие поступили умнее: раздули «потери», оправдывая скудную сдачу металла.

Вот прямо слышу прискорбное: «Старались, Ваше Величество, но технология подвела, все улетело в трубу».

В таблицу легла запись: «Березовский завод. Расход ртути превышает технологическую норму в 5 раз. Расчетное сокрытие добычи — до 80%».

Первый камень в фундамент обвинения заложен. Имен я пока не знал, зато отчетливо видел золотой след, несмываемый для того, кто владеет химией и арифметикой.

Я помассировал переносицу, пытаясь унять шум в голове. Прыгающие перед глазами цифры складывались в мозаику грандиозного воровства. Империю грабили нагло, с размахом, будучи абсолютно уверенными, что столичные чиновники не отличат плавильный тигель от ночного горшка.

От осознания масштаба, в который я влезаю, вырвался невольный присвист. Саламандра на набалдашнике тускло блеснула, словно подмигивая.

— Ну что ж, господа, — прошептал я. — Вы полагали, бумага все стерпит. Ошиблись. Бумага умеет говорить, и у меня она даст исчерпывающие показания.

Я снова склонился над столом. Очередь дошла до второй части ребуса — плавки и «угара». Там, судя по всему, меня ждали открытия не менее захватывающие.

Вторая неделя мая прошла под знаком огня. Покончив с ртутными испарениями, я переключился на следующий этап — плавку.

Добытое промывкой золото — всего лишь песок, шлих. Чтобы превратить его в звонкую монету, требуется аффинаж: сплавить в слитки, выжечь грязь, очистить от примесей. Именно в огненном горниле происходили самые любопытные метаморфозы.

Здесь так быстро не получилось прийти к резудьтату. Первый день исследований в этой области ни к чему не привел. А вот на второй… Бинго!

Журнал плавки Екатеринбургского монетного двора раскрылся на середине.

«Партия № 45. Принято шлиха — 10 фунтов. Получено слитком — 8 фунтов 90 золотников. Угар и сор — 1 фунт 6 золотников».

Быстрый пересчет дал результат, от которого воздух в лаборатории показался еще холоднее. Десять процентов.

Десятая часть металла якобы испарилась, выгорела, ушла в шлак.

Спинка стула жалобно скрипнула, когда я откинулся назад, переваривая информацию. Сказка для идиотов. Золото, будучи металлом благородным, плевать хотело на окисление и огонь. Даже если плавить его на костре в дырявом черепке, потери едва ли превысят пару процентов. Здесь же, в условиях казенного завода, укомплектованного печами и мастерами, десятипроцентный «угар» мог означать только одно: либо они плавят металл в решете, либо ведомости нагло врут прямо мне в лицо.

Пришлось листать дальше, выискивая закономерности. Искомое нашлось.

«Угар» вел себя крайне нестабильно. В начале месяца, на малых партиях, потери держались в рамках приличия — те самые честные два-три процента. Зато к концу отчетного периода, когда шли крупные плавки и закрывались ведомости, показатели потерь взлетали в стратосферу: десять, двенадцать, иногда пятнадцать процентов.

Вывод очевиден: печи исправны, технология работает, однако под шумок ежемесячного аврала чья-то рука ныряет в тигель.

Но как украсть золото из расплава, сохранив вес слитка? Ведь приемщик проверяет массу до золотника, и любой недовес грозит каторгой за растрату.

Ответ прост. Лигатура. Элементарная схема.

Представим, что в тигле кипит десять фунтов чистого золота. Одно незаметное движение — и в расплав летит фунт меди или серебра. Примесь мгновенно растворяется, увеличивая общую массу до одиннадцати фунтов. Остается только отлить «казенный» слиток положенного веса, а лишний фунт сплава — в котором девяносто процентов драгметалла! — слить в форму для «шлака» или просто выплеснуть в песок, чтобы извлечь позже, без свидетелей.

Слиток отправляется в хранилище. По документам он чист, девяносто шестая проба. Фактически же в нем добрых десять процентов меди.

Кто должен это пресечь? Пробирный мастер. Человек, берущий пробу, капающий кислотой, определяющий чистоту металла. Стоит ему заявить «96», и кусок сплава примут как чистое золото. Разумеется, если пробирщик в доле.

Поиск фамилий занял пару минут. Кто визировал акты плавки и пробы в дни аномального «угара»?

Вот он. «Пробирный мастер И. Синицын». Березовский завод: май, июнь, июль. Везде, где потери превышают разумные пределы, стоит этот автограф.

Беру другую папку. Нерчинск. Тысячи верст от Урала, иные руды, но почерк тот же. Взлет «угара» в конце месяца и подпись: «Старший мастер И. Синицын». Сверив даты, я присвистнул. Сентябрь — Березовский. Октябрь — Нерчинск. Ноябрь — снова Урал.

Господин Синицын на месте не сидел. Его перебрасывали с завода на завод как ценного кадра. Кризис-менеджера по хищениям.

Вместо разрозненной самодеятельности вороватых приказчиков передо мной предстала отлаженная машина, настоящая артель. Кто-то в Горном департаменте целенаправленно расставлял «своих» людей на ключевые позиции. Плавильщик бодяжит, пробирщик подтверждает чистоту, управляющий списывает «угар», а прибыль течет рекой.

Рядом с Синицыным в список легли еще две фамилии — Петров и Вольф. Они мелькали в «плохих» отчетах, сменяя друг друга в бесконечной ротации кадров, скрепленной круговой порукой.

Глядя на эти имена, я понимал, что это уже не воровство, а государство в государстве.

Осознание масштаба немного выбило из колеи. Десять процентов от добычи всей Империи — это сотни пудов золота. Миллионы рублей. Бюджет, способный вооружить армию, построить флот или купить любого чиновника, судью и наемного убийцу.

Люди, оперирующие такими суммами, сантиментами не страдают. Для них человеческая жизнь — бухгалтерская погрешность. Узнай они, что какой-то ювелир копается в их схемах… Меня не просто убьют. Сотрут. Шпионаж, ересь, государственная измена — повод найдется. Усадьба сгорит, а пепел развеют.

Взгляд упал на железную дверь лаборатории. Она казалась надежной, но против такой силы железо бессильно.

— Ну что, господин Синицын, — прошептал я, сжимая набалдашник трости, чтобы унять дрожь в пальцах. — Ну и наследили…

Я обвел ручкой его фамилию.

— Поглядим, как вы будете оправдываться, когда я положу ваши слитки на весы и капну на них царской водкой. Химию не подкупишь. Вопрос лишь в том, удастся ли вам подкупить палача.

Журнал захлопнулся. Впереди — Камни. Изумруды и малахит. Там, где цена зависит от субъективного взгляда оценщика. Там наверняка меня ждали следы старого знакомого, господина Боттома.

Третья неделя мая утонула в дождях. Вода бесконечно шумела в водосточных трубах, и этот звук, проникая через вентиляционные шахты даже в мое подземелье, создавал усыпляющий фон. Я перешел к самой тонкой и скользкой части ревизии.

Золото поддается весам. Пробу легко выявить кислотой. Камень же — сплошная загадка. Его цена зависит от красоты, чистоты, игры света. А красота в отчетах — понятие растяжимое.

Папка с отчетами по добыче изумрудов на реке Токовой легла на стол. Место легендарное, способное рождать кристаллы, готовые поспорить с колумбийскими.

Чтение ведомостей вызывало полную горечи усмешку. Картина до боли знакомая, словно я вернулся в свою молодость, в конец восьмидесятых, в умирающий советский НИИ. Схемы вечны. Тогда тоннами списывали спирт на «протирку оптических осей» и оформляли «бой» дорогостоящих кристаллов, пока завхоз Петрович виртуозно превращал новый осциллограф в груду запчастей по документам, отправляя сам прибор на дачу к директору.

Времена и названия должностей меняются, суть остается прежней.

«Добыто смарагдов: 10 фунтов. Сорт первый (чистой воды) — 0. Сорт второй (с мутью) — 5 золотников. Сорт третий (негодный, в породе, трещиноватый) — 9 фунтов 90 золотников».

Девяносто девять процентов добычи — мусор. Брак. Щебень.

Следующий год — то же самое. Третий — аналогично.

Бумаги полетели в сторону. Как ювелир, я прекрасно знаю: природа подчиняется закону больших чисел, нормальному распределению, как сформулировал бы это Гаусс. Идеальных камней мало, но они существуют всегда. Богатая жила физически не может выдавать на-гора исключительно шлак — это противоречит геологии.

Если добыть тысячу кристаллов, среди них обязательно найдется десяток шедевров, сотня хороших и триста средних. Остальное — мелочь. Это закон.

Здесь же царила аномалия. Высший сорт исчез, испарился. Словно Урал вдруг обиделся на Императора и объявил забастовку.

Пришлось копнуть глубже, подняв архивы пятилетней давности. И тут статистика выровнялась: в отчетах замелькали «смарагды отменные» и «штуфы богатые». Казна получала прибыль.

Что же случилось три года назад? Истощение жил?

Отчеты штейгеров, работающих в забое, говорили об обратном. Скупые строки — «порода идет крепкая, слюдяная, признаки богатые» — свидетельствовали не об истощении, а о перспективе. Камни есть. Их добывают. Но до министерского стола они не доходят.

Механика процесса для меня, бывшего советского человека, была ясна.

Старатель приносит горсть зеленых кристаллов. Приемщик, заметив среди мутных осколков крупный, чистый изумруд, безапелляционно заявляет: «Мусор. Внутри трещина. Видишь? Цена — копейка». Старателю деваться некуда, он спорит, но сдает. Приемщик списывает камень в «брак», платит гроши, а сокровище оседает в кармане жилета.

Или еще проще: в отчетах фиксируют общий вес. «Добыто ведро камней». А что внутри — драгоценная галька или пустая порода — знает только держащий ведро.

Лучшие экземпляры изымают сразу, на месте, не регистрируя или подменяя дешевым кварцем, слюдой, бутылочным стеклом того же веса. А потом эти неучтенные шедевры всплывают… Где?

Я вспомнил кабинет Боттома. Его «камень-загадка», демантоид, отсутствующий во всех описях. «Старатели принесли. Случайно».

Боттом — управляющий фабрикой, канал сбыта, воронка, куда стекается «неучтенка». Он гранит камни (или продает сырьем) коллекционерам — Юсуповым, иностранцам, купцам. Мимо казны.

Как же все это старо как мир.

Вспомнился мне один случай. Конец восьмидесятых. Я тогда ездил на севера с геологической партией — проверяли приборы, настраивали оптику. Вечером у костра, под спирт, разговорился со старым геологом, Геннадичем. Он тогда уже на пенсию собирался, терять ему было нечего.

Рассказал он мне, то ли байку, то ли замаскированное воспоминание о том как они в семидесятых нашли богатейшую россыпь в глухой тайге. Золото там лежало чуть ли не под мхом. Копни — и блестит. По закону они должны были застолбить участок, составить карту, отправить радиограмму в центр. Прилетели бы вертолеты, поставили бы драгу, перерыли бы тайгу, а геологам дали бы премию — рублей по триста и грамоту.

А они сделали иначе. В отчете написали: «Участок бесперспективен. Признаков промышленного содержания нет». И карту составили так, чтобы никто в здравом уме туда не полез.

Зато сами каждый год, в отпуск, брали ружья, рюкзаки и шли «на охоту» или «за кедровым орехом». Уходили в тайгу на месяц. Возвращались худые, злые от гнуса, но с тяжелыми рюкзаками. Мыли лотками, по старинке. Золото сдавали барыгам в Иркутске за полцены, но и этого хватало, чтобы потом год жить королями, покупать «Волги» и кооперативные квартиры.

Они доили эту «пустую» жилу десять лет. Пока один из них по пьяни не проболтался в ресторане.

Схема одна и та же. Что при Брежневе, что при Александре Благословенном. Если человек нашел золотую жилу и знает, что государство заберет всё, а ему даст копейку, — он спрячет жилу. Он напишет «пусто». И будет качать из нее соки сам.

Вот и здесь, на Урале, та же история. «Жила истощилась». Как же!

Однако Боттом — купец. Организовать такую схему в одиночку ему не под силу. Нужна «крыша» в Петербурге. Человек с правом подписи, способный закрыть глаза на внезапную убыточность Урала.

Поиск нужного автографа не занял много времени. Акты списания, ведомости приемки в Казенную палату, итоговые отчеты Горного департамента — везде, где фиксировалась «убыль», «угар» или «низкое качество», стояла одна и та же размашистая виза с характерной завитушкой.

«Статский советник А. П. Кусовников».

Я хмыкнул, глядя на фамилию. Кусовников. Чиновник Министерства финансов, ответственный за прием драгоценностей в казну. Тихий, незаметный функционер, десятилетиями протирающий штаны в кабинете. Он пережил Павла, встретил Александра и казался вечным, непотопляемым, как гранитная набережная Невы. Человек-функция. Человек-печать. Это я уже по косвенным данным выяснил про негоэ

Бумаги легли веером, складываясь в пасьянс.

Акт о списании ртути на Березовском — утвержден Кусовниковым: «Потери признать естественными». Отчет о плавке с диким угаром — утвержден: «Технология несовершенна». Ведомость по камням — подпись Кусовникова: «Камни низкого сорта принять по минимальной цене».

Он был везде. Паук в центре золотой паутины, сидящий в теплом петербургском кабинете и дергающий за ниточки. Превращая воровство в статистику, он прикрывал их всех — и Синицына, и Боттома, и заводских управляющих.

На листе бумаги выросла схема: Заводы на Урале (добыча) — управляющие и пробирщики (подмена) — Боттом (сбыт) — Кусовников (легализация и прикрытие).

Империя внутри Империи. Организация, выкачивающая из недр миллионы и оставляющая государству объедки. «Усушка и утруска» в промышленных масштабах.

Я нашел систему и ее голову. Но статский советник — это высокий чин, связи, деньги. Узнай он, что какой-то ювелир копается в его грязном белье, меня раздавят.

Впрочем, отступать поздно. Я знал слишком много.

Душная последняя неделя мая давила. Грозы ходили кругами, не решаясь пролиться дождем, и воздух трещал от напряжения. В лаборатории, укрытой земляным валом, стояла прохлада, но меня била внутренняя лихорадка. Труд был завершен.

На столе царил хаос из черновиков — десятки исчерканных, хранящих обрывки мыслей, догадок и расчетов. Теперь предстояло сплавить эту руду в документ. В оружие.

Чистый лист лучшей гербовой бумаги принял первое прикосновение нового пера.

«Его Императорскому Величеству. Лично в руки».

Рука привычно вывела сухие инженерные формулировки: «Касательно расхода реагентов при процессе амальгамации на Березовских промыслах… Учитывая коэффициент технологических потерь…».

Однако, перечитав абзац, я поморщился. «Коэффициент», «ретортные печи», «амальгамация». Александр I — не химик. Обилие терминов усыпит монарха на третьей строчке или, что хуже, создаст впечатление, будто я пытаюсь умничать. Ему нужна простая и страшная правда.

Смятый лист полетел в корзину.

— Будь проще, Толя, — скомандовал я себе. — Объясняй так, чтобы понял даже ребенок. Или Император.

Новая страница, новый подход.

'Раздел первый. О ртути.

Ваше Величество, представьте, что повар взял у Вас пуд муки для пирогов. По всем нормам из пуда муки выходит пуд теста. Однако повар приносит один маленький пирожок, заявляя: «Остальная мука испарилась в печи».

Так и с ртутью. На Березовском заводе израсходовали сто пудов реагента. Этого объема хватило бы для добычи ста пудов золота, однако в казну сдали лишь десять. Будучи ядом, ртуть не могла исчезнуть бесследно, не уморив при этом всех рабочих и окрестных птиц. Но мора нет. Вывод: реагент использовали по назначению, добыв десятки пудов золота. Просто Вам его не показали'.

Губы тронула усмешка. Вот так. Наглядно.

'Раздел второй. О плавке.

Отчеты гласят, что при переплавке золотого песка в слитки сгорает десятая часть металла — так называемый «угар». Ваше Величество, золото — металл благородный. Оно не горит в огне, подобно дровам. Даже при плавке в дырявом горшке потери будут ничтожны.

Десятипроцентный «угар» — это ложь. В действительности мастер бросает в котел с чистым золотом медь. Вес слитка остается прежним, но содержание драгметалла падает. А чистое золото, якобы «выгоревшее», оседает в карманах мастеров. Прикажите проверить кислотой любой слиток из партий, принятых мастером Синицыным, и проба гарантированно окажется ниже заявленной'.

Перо авторучки скрипело, оставляя черные следы на белом поле, словно прокурор подписывал приговор, а не ревизор составлял отчет.

'Раздел третий. О камнях.

Земля не может рождать исключительно уродцев. При добыче тысячи изумрудов среди них обязательно найдутся десятки чистых и крупных камней. Это закон природы, такой же незыблемый, как восход солнца.

Однако отчеты за три года не содержат ни одного камня первого сорта — только мусор и осколки. Куда делись лучшие кристаллы? Они не исчезли. Их изъяли сразу у забоя, заменив дешевыми стекляшками. Лучшие изумруды России утекают мимо казны'.

И, наконец, финал. Самое опасное.

'Выводы.

Происходящее — отнюдь не случайность или нерадивость. Это отлаженная система. Управляющие на заводах, мастера, скупщики в столице — звенья одной цепи, которая держится на единственном гвозде.

Все документы о списании, потерях и плохой руде подписаны одной рукой. Статским советником Кусовниковым. Именно он превращает воровство в закон. Без его ведома украсть такие объемы невозможно'.

Точка. Подпись: «Мастер Саламандра».

Пять страниц весили больше пушечного ядра и обладали не меньшей разрушительной силой. Попади этот доклад не в те руки — и меня убьют. Несчастный случай, пожар или банальный нож в спину в подворотне. Вряд ли тут спасут Воронцов и Толстой.

Переписав доклад начисто, я уничтожил черновики в пламени горелки, растерев пепел в пыль. Чистовик скользнул в плотный конверт, запечатанный сургучом с оттиском саламандры в огне.

Оставалось самое сложное — передача. Положить конверт в сундук с документами нельзя: слишком велик риск. Только лично в руки. Адъютанту, человеку-тени, личному порученцу Александра, который должен прибыть завтра. Или отдать лично в руки императору? Наверное, последнее. Напроситься на личный прием?

Бесшумно распахнув железную дверь сейфа, я положил пакет на полку, где он занял место по соседству с редкими камнями и чертежами.

Прислонившись лбом к холодной стали, я выдохнул. Приказ выполнен.

Но вместо радости затылок налился тяжестью. Я перешел черту и поставил на кон собственную жизнь.

— Ну что, Григорий, — прошептал я. — Хотел служить Отечеству? Получай. Теперь главное — не сгореть на этой службе.

Погасив лампу, я покинул лабораторию. Можно я буду просто делать заказы? Я больше не хочу во всей этой грязи ковыряться. Так и скажу императору.