Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 9

Первое утро в новом доме началось с живого, дышащего звука пробуждающейся усадьбы. Где-то на периферии сознания скрипнул колодезный журавль, лениво брехнула собака, а с нижнего этажа потянуло умопомрачительным духом свежего хлеба.

Бьющий в окно угловой спальни солнечный луч выжег остатки сна. Щурясь от яркого света, я проковылял к стеклу. Внизу расстилалась моя новая империя: геометрически ровные крыши складов, гравийные дорожки и зеленый холм, под которым пряталось сердце усадьбы — лаборатория. Еще дальше — полигон. Прямо-таки крепость, мой плацдарм.

В столовой — идиллическая картина, достойная кисти Венецианова. За массивным дубовым столом уже расположились Варвара Павловна с детьми, а разрумянившаяся у печи Анисья как раз водружала на скатерть гору дымящихся оладий.

— Доброе утро, Григорий Пантелеич! — звонкий дуэт Прошки и Кати мог разбудить и мертвого.

— Доброе, — я улыбнулся, занимая место во главе стола и пристраивая трость с саламандрой у подлокотника.

Завтрак протекал в уютном, почти забытом ритме. Варвара делилась планами по перекройке сада, Анисья щедро топила мои оладьи в сметане, а дети затеяли жаркий спор о том, кто быстрее добежит до речки. Слушая их щебет, я ощущал, как внутри разжимается «пружина спешки». Впервые за долгое время бежать было некуда.

Когда с чаем было покончено, передо мной легла небольшая стопка корреспонденции.

— Утренняя почта, — пояснила Варвара. — Счета я уже отложила, а вот это требует вашего взгляда.

Поверх конвертов лежал один, скрепленный внушительной сургучной печатью. Отправитель — Александр Иосифович Боттом, управляющий Императорской гранильной фабрикой в Петергофе. Человек, знающий о камнях больше, чем написано в учебниках геологии.

'Григорий Пантелеевич!

Слышал о вашем триумфе в Зимнем. Примите искренние поздравления. Отрадно, что наше ремесло обрело столь талантливого мастера.

Пользуясь оказией, приглашаю посетить фабрику. В запасниках обнаружился камень… скажем так, необычный. Мои мастера боятся к нему подступиться, твердят — с характером. А мне чудится, он дожидается именно вас. Приезжайте, взгляните. Это не для продажи, а для души'.

Я хмыкнул, вертя письмо в руках. Боттом — старый лис. Формулировка «не для продажи» на языке антикваров и ювелиров обычно означает «цена будет астрономической». Однако интригу он закрутил мастерски. Камень с характером? Любопытно. Профессиональное любопытство кольнуло где-то под ребрами.

— Что там? — поинтересовалась Варвара.

— Приглашение. Боттом нашел какую-то загадку и хочет, чтобы я её разгадал.

— Поедете?

— Не сейчас. Сначала нужно закончить дела.

Письмо отправилось в карман сюртука. Варвара, словно секретарь-референт, тут же подкинула следующее напоминание:

— И не забудьте про Митрополита. Аудиенция в Лавре после праздников. Вы просили напомнить.

— Помню. Свет для храма. Это в приоритете.

Опираясь на набалдашник трости, я поднялся.

— Спасибо за завтрак, Анисья. Прохор, за мной. Труба зовет.

Тоннель, ведущий в подвал повеял прохладой. Под землей время замирало, а кирпичные своды давили на плечи. Добравшись до лаборатории, я запалил масляную лампу на верстаке. Желтый язычок пламени неохотно выхватил из темноты разложенный инструмент.

— Ну что, стажер, — бросил я, усаживаясь поудобнее. — Приступаем.

Передо мной лежал «скелет» будущей диадемы — тончайшая платиновая проволока, требующая превращения в жесткую ферму. Задача для нейрохирурга, а не для кузнеца. Поднеся горелку, я прищурился, пытаясь поймать фокус на месте стыка. Пламя зашипело, лизнуло металл.

Работа встала, едва начавшись. Тусклый, дрожащий огонек дразнил, отбрасывая на верстак пляшущие тени. В этом грязно-желтом мареве платина казалась свинцом, а эмаль теряла глубину. Спустя пять минут глаза начало жечь, будто в них насыпали песка.

— Да что ж такое! — Пинцет со звоном отлетел в сторону. — Не мастерская, а склеп! Я же здесь ослепну, как крот, раньше, чем закончу заказ.

Прошка вжался в стул, затаив дыхание.

— Что не так, Григорий Пантелеич?

— Свет, Прохор! Качество света. Он дрожит, он желтит, искажает спектр. Паять вслепую я не намерен.

Я вскочил и нервно прошелся по тесной лаборатории, постукивая тростью по каменному полу. Нужен прожектор. Стабильный, мощный луч, бьющий точно в место пайки. Белый, ровный, бестеневой.

Электричество? Рано. Вольтов столб даст искру, но не люмены. Придется обходиться механикой и оптикой.

Первое что я вспомнил, так это чертежи Ами Арганда. Гениальный швейцарец придумал это еще в прошлом веке: полый фитиль, двойной поток воздуха и стеклянный цилиндр для тяги. Никакой копоти, температура выше, а яркость — в разы мощнее нынешних коптилок. Но простого света мало. Для моих задач нужна абсолютная точность, пучок фотонов, бьющий в одну точку.

— Прошка! — я схватил лист бумаги и авторучку. — Смотри сюда и запоминай.

Перо заскрипело по бумаге, рождая схему.

— Нам нужно собрать такой светильник. База — горелка с круглым полым фитилем. Сверху — стекло, работающее как вытяжная труба. Это даст яркость.

Позади наброска появилась изогнутая линия.

— Здесь ставим рефлектор. Медное зеркало, выгнутое чашей. Оно соберет рассеянный свет и швырнет его вперед.

А перед пламенем я изобразил круг.

— Это что? — мальчик вытянул шею.

— Линза. Стеклянный шар, наполненный водой. Простейшая физика, раздел оптики. Если поставить его перед огнем, он сфокусирует лучи в плотный пучок. Мы получим пятно света такой интенсивности, что можно будет блоху подковать.

Вырвав листок из блокнота, я вручил его ученику.

— Собирайся. Дуй в «Саламандру». Найди Луку, пусть отвезет тебя по мастерам.

Я начал диктовать адреса, загибая пальцы: стекольщик — за цилиндрами и колбой, жестянщик — за полированной медью.

— Передай: мне нужно срочно. В трех экземплярах. Плачу тройную цену за скорость. И, ради Бога, захвати из кладовой запасы спирта и чистого масла. Имеющаяся жижа для тонкой работы не годится.

Прошка кивнул, пряча драгоценный чертеж за пазуху. Глаза мальчишки загорелись — он обожал «секретные миссии».

— Мигом, Григорий Пантелеич! Одна нога здесь, другая там!

Топот его ног затих в глубине тоннеля, и я остался один.

Без материалов и нормального света работать было бессмысленно. Я сидел в полумраке. Передо мной лежал эскиз диадемы — застывшая на бумаге волна, морская пена, скрытая мощь океана. В голове она уже сияла, переливалась цветами, но перенести этот образ в металл в темноте, было невозможно.

Взгляд упал на письмо Боттома. Камень-загадка. Что там у него? Опал с необычной игрой? Редкий турмалин? Или минерал, свойства которого пока неизвестны науке девятнадцатого века?

— Ладно, Александр Иосифович, — пробормотал я в пустоту. — Дойдут руки и до вас. А пока — да будет свет.

Взяв кусок воска, я начал вслепую лепить модель крепления для ампул. Пальцы помнили форму, моторика работала лучше глаз. Это успокаивало. Я ждал возвращения Прошки, как узник ждет рассвета, прекрасно понимая, что без правильного освещения в этой норе я не мастер. И почему я раньше не подумал? Не уследишь за всем.

Вынужденный простой растянулся на трое суток. Стеклодувы — каста особая, их торопить — себе дороже, а выколотка параболического зеркала вручную требовала времени. Я мерил шагами подвал, проклиная неторопливый ритм девятнадцатого столетия, где «срочно» означало «через неделю».

Чтобы не сойти с ума от безделья, занялся химией. При пляшущем пламени свечей, поминутно чертыхаясь, готовил реактивы.

Прогресс, штука скучная, которая требует адского терпения и умения видеть структуру там, где другие видят пустоту.

На полке, в темной бутыли, уже дожидалась своего часа «царская водка» — гремучая смесь азотной и соляной кислот. Но проблема уперлась в восстановитель. В моем времени для синтеза коллоидного золота использовали цитрат натрия — банальную добавку E331. Здесь же его не сыскать ни в одной лавке. Пришлось импровизировать, вспоминая школьный курс: лимонный сок, кальцинированная сода, бесконечная фильтрация и выпаривание. Результат — горстка белого порошка на чаше весов.

— Ошибка в пропорции — и вместо нанотехнологий получим подслащенную водичку, — проворчал я, отмеряя граммы.

Материалы привезли только к вечеру третьего дня.

— Доставил, Григорий Пантелеич! — Прошка осторожно, вместе с Лукой, вывалил свертки на верстак. — Стекольщик ругался страшно, три заготовки лопнули, пока выдул. А медник крестился, говорил, вы, барин, либо звездочет, либо лазутчик французский, раз вам такие кривые зеркала надобны.

Развернув свертки, я придирчиво осмотрел добычу. Цилиндры вышли на славу — тонкие и без пузырьков. Медный лист отполировали на совесть, а наполненный водой стеклянный шар работал как идеальная линза.

— Молодец. Теперь собираем.

На сборку ушло полдня: резка жести, подгонка фитиля, пайка горелки. Прошка снова взялся за суконку, натирая отражатель до зеркального блеска. К вечеру на верстаке возвышалась конструкция, больше напоминающая маяк в миниатюре, чем лампу.

Заправив резервуар маслом и установив водяную линзу, я кивнул Прошке:

— Зажигай.

Чиркнуло огниво. Стоило надеть стеклянный цилиндр, как вялый язычок пламени, поймав тягу, вытянулся в струну, побелел и застыл. Медная чаша поймала свет, швырнула его сквозь шар с водой, и на рабочей поверхности вспыхнуло идеально очерченное, нестерпимо яркое пятно. В этом луче стала видна каждая царапина на столешнице, каждая пылинка в воздухе. Вторую «лампу» соорудили еще быстрее. Третью оставил про запас.

— Вот это да… — выдохнул мальчик, щурясь. — Светлее, чем днем!

— Этот свет, — я провел рукой через луч, чувствуя жар. — Он как инструмент. Теперь у нас есть глаза.

Расчистив стол, я приступил к главной алхимии.

— Надень очки, — я протянул ему пару с затемненными стеклами. — И запоминай на всю жизнь: химия ошибок не прощает. Один раз чихнешь над открытой ретортой — и будешь до конца дней кашлять золотой пылью, если легкие не выплюнешь.

Кусочек золота шлепнулся в «царскую водку». Жидкость мгновенно зашипела, пошла пузырями и окрасилась в желтый. Металл исчезал на глазах.

— Растворилось… — завороженно прошептал Прошка.

— Перешло в ионную форму. Запоминай понятия. Сейчас мы вернем его обратно, но по моим правилам.

Выпарив раствор до кристаллов и разбавив их водой, я взялся за самодельный цитрат. Капля за каплей он падал в кипящую смесь. Мы склонились над ретортой, как два заговорщика. Жидкость начала темнеть, наливаясь густой, чернильной синевой.

— Не то! — в голосе мальчика прозвучало отчаяние. — Испортили! Чернота какая-то!

— Жди. Терпение. Частицы еще слишком крупные, они поглощают не тот спектр.

Я продолжал греть и помешивать. Синева неохотно отступала, сменяясь фиолетовым оттенком. И вдруг, словно по щелчку невидимого тумблера, раствор вспыхнул. Он стал насыщенно-красным, рубиновым, одновременно густым и прозрачным.

— Есть! — Колба перекочевала с огня на подставку. — Коллоидное золото. «Живая кровь» металла.

Когда раствор остыл, я выложил на стол заготовки — полые капли из горного хрусталя с длинными, капиллярными шейками.

— Теперь самое опасное. Нужно залить состав внутрь и запаять. Нюанс в том, что если стекло перегреется, жидкость закипит и разорвет ампулу вдребезги. Осколки в глазах — плохая перспектива для ювелира.

Красный рубин перекочевал в пипетку, а оттуда — в хрустальное чрево.

— Тащи лед! — скомандовал я.

Прошка был предупрежден, поэтому он мигом исполнил задание. Погрузив ампулу в ледяную крошку так, что торчал только тонкий кончик, я взял горелку, настроенную на самое острое игольчатое пламя.

— Держи пинцетом. Крепко, нежно, не раздави.

Огонь лизнул стекло. Секунда — кончик покраснел, поплыл. Одно точное движение — и отверстие затянулось, навсегда запечатав жидкость внутри. Вынув ампулу из льда, я поднес её к глазам. Цела. Внутри, лениво перекатываясь, плескалась багровая жидкость.

Так мы создали семь капель. Семь сердец для диадемы.

— А теперь — фокус, — сказал я, беря один из «камней». — Смотри внимательно.

Я подставил хрусталь под боковой луч нашей лампы. Эффект Тиндаля сработал безукоризненно: свет, рассеиваясь на наночастицах, окрасил жидкость в небесно-голубой цвет с легкой, мистической дымкой. Словно туман над утренней рекой.

— Вода… — прошептал Прошка, не веря своим глазам.

— А теперь на просвет.

Я переместил камень так, чтобы мальчик смотрел сквозь него прямо на пламя.

Цвет изменился мгновенно. Голубизна исчезла, появился кровавый багрянец.

— Огонь!

— В этом и есть суть прогресса, Прохор. — Я аккуратно уложил камни в бархатную шкатулку. — Мы не бормочем заклинания над жабьими лапками. Мы знаем законы физики и заставляем их работать на нас. Взяли золото, раздробили его, смешали с водой и получили чудо. Но это чудо сделано руками и головой.

Мальчишка смотрел на меня с благоговением и суеверным ужасом.

— Вы… вы страшный человек, Григорий Пантелеич, — выдавил он серьезно. — Вы все можете.

— Не все, — усмехнулся я, гася лампу и погружая подвал в привычный полумрак. — Но многое. А теперь марш спать. Завтра будем одевать эту «кровь» в металл. И, поверь, эта битва будет не легче сегодняшней.

На следующий день я вновь включил «лампы». Рука, попавшая в луч, превратилась в топографическую карту: стала видна каждая пора, морщинка, шрам. Свет был безжалостен. Он не скрывал изъянов, он вытаскивал их наружу, требуя совершенства.

Я положил под луч отрезок золотой проволоки. Металл засиял так, словно сам стал источником света. Малейшие неровности, микроскопические царапины, которые раньше приходилось искать, теперь кричали о себе. Я мог работать с точностью лазерного станка, не боясь ошибки даже на долю миллиметра. Мой личный кусочек двадцать первого века в подземелье девятнадцатого.

— Вот теперь работаем, — скомандовал я, надевая защитные очки.

Началась сборка несущей фермы. Никакого мягкого желтого золота — только мой собственный сплав с добавлением палладия. Капризный металл, открытый всего пару лет назад и пока не понятый ювелирами, давал каркасу жесткость оружейной стали и мертвенно-лунный блеск. Тонкая упругая проволока ложилась на огнеупорный кирпич, скрепляемая твердым припоем: тетраэдр к тетраэдру, ребро жесткости к ребру. Это была не ювелирка в привычном понимании, а сопромат-проектирование в миниатюре. Каждый узел обязан держать нагрузку.

— Жестко, — пробормотал я, пробуя конструкцию на изгиб. — Как фермы моста через Неву.

Прошка, сидя рядом, молча подавал инструмент. Вопросы иссякли — он вошел в ритм, став продолжением моих рук.

Когда скелет был готов, пришло время одеть его в «плоть». Платина. Металл, который здесь до сих пор пренебрежительно именуют «серебришком», не понимая его вечности и тугоплавкости. Раскатав его в листы толщиной с папиросную бумагу, я начал вырезать ажурные элементы — гребни волн, брызги пены, хаотичное переплетение водорослей.

Я намеренно использовал мотивы «русского стиля» — скань, зернь, — но безжалостно вытравил из них лубочную сладость. Мои узоры выходили острыми, хищными. Лед, вспарывающий борта корабля. Неконтролируемая стихия.

Напаивая эти кружева на каркас, я слой за слоем прятал геометрию инженерии под хаосом линий, пока диадема не обрела объем.

— Теперь — камни, — выдохнул я на седьмой день.

Самый сложный, валидольный этап. Главная фишка изделия — подвижность. Техника «тремблан», «дрожание», была известна мастерам и раньше: цветы на пружинках, бабочки на усиках. Но я решил довести механику до абсурда.

Я создал систему микро-подвесов. Крупные бриллианты — «брызги» — и мои ампулы с коллоидом крепились на скрытых в глубине оправы шарнирах. У каждого камня — своя степень свободы. При малейшем повороте головы, при вдохе, диадема начинала жить своей жизнью. При этом, любое падение было не фатальным, пружиня и сохраняя капсулы. Эдакое двойное назначение: красота и безопасность.

Работать пришлось под сильной лупой, буквально задерживая дыхание между ударами сердца. Пинцет казался телеграфным столбом. Задача — вставить ось шарнира, волосок из закаленной стали, в микроскопическое отверстие и развальцевать его, не расколов камень.

Раз. Два. Три.

Семь главных камней — семь капель. И десятки бриллиантов вокруг.

К исходу восьмого дня я отложил инструмент. Спина горела огнем, шея закаменела, а пальцы предательски подрагивали от перенапряжения.

— Прошка, — голос сел и звучал хрипло. — Гаси прожектор.

Мальчик задул фитиль. Лаборатория провалилась в полумрак, разбавляемый дрожащим огоньком единственной сальной свечи.

— Смотри.

Я взял диадему в руки. Осторожно, как берут заряженное оружие. И слегка качнул ее.

Эффект превзошел ожидания, гранича с чем-то зловещим. В полумраке диадема не засияла, а очнулась. Бриллианты рассыпали колючие искры холодного огня, но семь главных камней, потеряв голубизну, налились густой, артериальной краснотой. Благодаря подвижной подвеске они пульсировали в такт малейшей дрожи моих рук, создавая полную иллюзию, что по золотым жилам украшения толчками движется горячая кровь.

Это было страшно. И это было совершенно.

«Девятый вал». Волна, застывшая за миг до удара. Символ власти — мягкой, как вода, и безжалостной, как шторм.

— Она… она дышит, — прошептал Прошка, не смея приблизиться. — Как живая.

— Это характер той женщины, которая рискнет надеть её на голову.

Я уложил диадему в футляр, обитый белым шелком, где на контрасте она смотрелась еще агрессивнее.

Выглядела она как манифест, вещь, за которую в этом чопорном веке могли пожаловать титул, а могли и сослать в Сибирь, усмотрев в ней дерзость. Но я-то знал, что Екатерина Павловна поймет. Она увидит в этом хаосе свое отражение.

— Мы сделали это, — сказал я ученику. — Мы поймали шторм.

Глядя на затухающие багровые отсветы в камнях, я ощущал опустошение. Я вложил в этот металл всё, что знал и умел. Теперь диадема жила своей жизнью.

На десятые сутки заявились Илья со Степаном, привезя то, без чего комплект «Тверских регалий» не возможен именоваться комплектом.

Мастера выглядели измотанными, зато на лицах читалось профессиональное удовлетворение. На столешницу легли детали будущего «аргумента» Великой княжны: рукоять, выточенная из монолитного бруска темно-зеленого нефрита, и пакет стальных пластин.

— Принимай, Григорий Пантелеич, — Степан тыльной стороной ладони стер со лба пот. — Пружина из нас всю душу вытрясла. Английская сталь — стерва, а не материал. Чуть перегрел — отпуск, недогрел — хрупкость. Калить пришлось в масле.

Взяв рукоять, я оценил баланс. Тяжелая, с идеальной эргономикой. Нефрит отполирован в зеркало, золотые ободки с лавровым орнаментом сидят как влитые. Скрытая кнопка под большим пальцем нажималась с тугим, приятным усилием, исключающим случайное срабатывание.

Щелк!

С металлическим лязгом из рукояти вылетели стальные лепестки, как выскакивает фронтальный выкидной нож. Мгновение — и они встали в жесткий замок, образовав идеальный полукруг. Никакого люфта. Монолит.

— Блестяще, — выдохнул я, складывая и раскладывая механизм. — Просто блестяще.

— Этим и череп проломить можно, — криво ухмыльнулся Илья, — ежели этикет позволит.

— Можно. Но мы будем бить красотой.

Щедро отблагодарив мастеров я остался один. Грубая механика готова, наступало время моей партии. Гравировка и декор.

Передо мной лежал вызов. Английская инструментальная сталь — серая, матовая, с едва заметной «морозной» текстурой. После мягкого и податливого золота, работа со сталью напоминает попытку писать пером по граниту. Золото прощает ошибки: царапину можно загладить, вмятину — выправить. Сталь злопамятна. Одно неверное движение штихелем, один срыв инструмента — и заготовку можно отправлять в утиль.

Вооружившись твердосплавным штихелем и нацепив свою асферическую лупу, я приступил к нанесению карты. Тверская губерния, Ярославль, Новгород. Земли, отдаваемые под руку Великой княжны.

Это была пахота, а не гравировка. Резец со скрежетом вгрызался в закаленный металл, снимая тончайшую, вьющуюся спиралью стружку. Я прорезал русла рек — Волги, Тверцы, Мсты — глубокими канавками, которые должны стать венами этой земли. Правая рука ныла от напряжения, но останавливаться было нельзя, пока географическая сеть не покрыла веер целиком.

Следом шёл цвет. Обычно ювелиры используют горячую эмаль, но здесь печь была противопоказана. Нагрев пластины докрасна «отпустит» закалку, и боевая пружина превратится в мягкую жестянку. Веер перестанет «стрелять».

Решение пришло из оружейного дела — термическое оксидирование, или, по-простому, «синение».

Запалив спиртовку, я удерживал стальную пластину пинцетом над языком пламени, ловя восходящий поток жара. Это была игра с огнем в прямом смысле. Началась магия оксидных пленок. На сером металле проступил первый соломенный оттенок. Температура росла. Желтый сгустился до рыжего, затем потемнел, уходя в фиолетовый спектр. Я выжидал, как снайпер. Нужен был один конкретный миг.

Пластина вспыхнула глубоким, насыщенным васильковым цветом.

— Пора!

Деталь полетела в плошку с маслом. Шипение, клуб едкого дыма — процесс окисления остановлен. Протерев металл ветошью, я увидел результат: реки стали синими. Яркие, глянцевые ленты на сером матовом фоне. И это не краска, которая облупится через год. Это сам металл изменил свое лицо. Надежно, как хороший клинок.

Но карте требовалось золото. Границы губерний и тракты я прочертил глубокими канавками под «всечку». Взяв моток тончайшей золотой проволоки, я начал вбивать её молоточком в подготовленные пазы. Мягкое золото вминалось в сталь, заполняя прорези намертво, образуя механическую связь, которую не разорвать ничем. После шлифовки на васильково-сером поле проступила четкая золотая сетка. Строго, дорого, имперски.

Финальный аккорд — города. Звезды на карте.

Для уездных центров пошли мелкие алмазы, а для столицы, для Твери, я приберег особый камень. Крупный алмаз цвета шампан — теплого, медового оттенка. Я огранил его еще в «Саламандре», отказавшись от классических схем. Вместо плоской площадки — выпуклый купол, покрытый мелкими треугольными гранями. «Роза», переосмысленная на современный лад, напоминала фасеточный глаз насекомого. Такая огранка заставляла камень тлеть изнутри, ловя свет с любого угла.

Закрепленный в центре веера, на перекрестке золотых дорог, он вспыхнул как маяк.

Стиль, получившийся в итоге, я про себя окрестил «варварским великолепием». Сочетание смертоносной стали, могильного нефрита и тончайшей, почти кружевной ювелирной работы. Оружие, притворяющееся украшением. Или украшение, ставшее оружием.

К вечеру марафон закончился.

Я собрал конструкцию, вставил пластины в пазы, затянул ось и взвел пружину.

Щелк!

С хищным звуком веер сложился, превратившись в увесистую нефритовую булаву. Гладкую и тяжелую.

Нажатие на скрытую кнопку.

Щелк!

Стальной полукруг выстрелил наружу, развернувшись веером. Синие реки, золотые границы, алмазная Тверь — всё сверкало в безжалостном свете прожектора.

Я положил веер рядом с диадемой.

Два предмета. Два полюса власти.

Диадема «Волжская пена» — буря, страсть, неуправляемая стихия. Символ женщины, которая не смирилась. Снаружи — хаос волн, внутри — жесткий каркас и «живая кровь» в камнях.

И веер-булава «Власть земли» — порядок, контроль, жесткость. Символ правительницы, держащей страну в кулаке.

Выкрутив фитиль лампы на полную мощность, я залил стол светом. Диадема отозвалась вспышкой голубого льда, в глубине которого уже разгорался тревожный рубиновый огонь. Веер ответил холодным, спокойным блеском вороненой стали.

Глядя на них, я чувствовал, как отступает накопившаяся за декаду усталость, уступая место торжеству профессионала.

Александр увидит в диадеме покорность воды, а в веере — карту, знак рачительной заботы о крае. Он будет доволен. Екатерина увидит в диадеме скрытый огонь и сталь, а в веере — клинок и власть. Она будет в восторге.

Я угодил обоим, не солгав ни одному. Высшая дипломатия, отлитая в золоте и стали.

— Ну что, Ваше Высочество, — прошептал я тишине. — Щит готов. И меч тоже.