Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 21

Прозвучавшее предложение по своей тяжести могло поспорить с гранитной плитой. Стать наставником великих князей. Проскользнуть в сердце династии.

Глядя на Марию Федоровну, я видел заботливую мать. Передо мной стоял жесткий архитектор, желающий укрепить фундамент империи, пока тот не дал трещину. Ей нужен был проводник, который выведет ее сыновей из золоченой клетки в реальный мир. Но почему я?

Отказ стал бы росписью в собственной никчемности, билетом в безвестность, где любого мастера меняют, как сточившийся резец. Согласие же даровало щит крепче любой брони. Пальцы до белизны сжали набалдашник трости, словно ища поддержки у хладнокровной твари — саламандры.

— Я принимаю этот вызов, Ваше Величество.

Мария Федоровна едва заметно кивнула, оценив отсутствие подобострастной дрожи. Вместо слез умиления она получила деловой договор, скрепленный словом мастера.

— Рада слышать, Григорий. Я рассчитывала на вас. Но, — она подошла к высокому окну, за которым ветер гнул верхушки деревьев гатчинского парка, — вы должны осознавать глубину пропасти. Мои сыновья получают блестящее образование: лучшие гувернеры, языки, история, фехтование. Но всё это — мертвые буквы на бумаге.

Она резко обернулась.

— Они живут за стенами дворца, спеленутые этикетом, как младенцы. Они не знают, как работает механизм, откачивающий воду, почему стреляет пушка или как возводят мосты. А ведь им предстоит управлять империей, где всё это — реальность. Михаил смышлен, хотя и ленив. Николай… он тянется к сути. Разбирает игрушки, пытаясь найти душу механизма. Но ему бьют по рукам, твердя: «Не царское дело».

— Знать всё — вот единственное истинно царское дело, — возразил я, глядя ей прямо в глаза. — Петр Великий не гнушался мозолей от топора, и корона от этого сидела только крепче.

— Именно! — в глазах вдовствующей императрицы вспыхнул огонек. — Я хочу, чтобы они чувствовали материал кончиками пальцев. Металл, камень, дерево. Чтобы понимали цену человеческому труду и мастерству.

— Я понял задачу, — в голове уже выстраивалась схема. — Нам не нужны лекции и душные классы. Нужна практика. Полигон.

Подойдя к верстаку, я провел ладонью по чертежу.

— Я не буду заставлять их зубрить учебники. Мы будем созидать. Своими руками.

— Да? — бровь императрицы изумленно приподнялась. — Вы хотите, чтобы Великие князья перепачкались в саже, как мастеровые?

— Если они хотят понять, как дышит станок, им придется вдохнуть эту копоть, — отрезал я. — Нельзя научиться править кораблем, стоя на пирсе. Мы начнем с азов. Рычаг. Блок. Ворот. Почему малая сила способна сдвинуть гору? Мы построим модель подъемного крана или крепостной стены. Мальчишкам нужна наглядность, ощущение тяжести и сопротивления материала.

Я видел, как на ее лице проявляется живое любопытство.

— Князья в масле… — пробормотала она, словно пробуя слова на вкус. — Пожалуй, вы правы. Чистоплюйство — плохой советник для правителя.

— Потом возьмемся за металлы, — продолжал я, чувствуя, как захватывает азарт. — Плавка. Закалка. Почему сталь поет и режет, а свинец мнется? Мы отольем солдатиков. Разберем старые часы до последнего винтика и заставим их сердце биться снова. Займемся оптикой — построим камеру-обскуру, поймаем свет в ловушку. Химия…

Тут императрица подняла узкую ладонь, останавливая поток моих идей.

— С химией осторожнее, мастер. Николай слишком пытлив. Научите его смешивать селитру с серой — он разнесет половину Гатчины. Собирать дворец по кирпичикам в мои планы не входит.

— Никаких разрушений, — я позволил себе улыбку. — Только созидание. Изменение цвета, выращивание кристаллов, осаждение металла невидимой силой гальванизма. Это красиво и безопасно.

— Гальванизма? — переспросила она. — «Животное электричество»?

— Оно самое. Покажу им, как невидимая сила может служить человеку.

— Хорошо, — она опустилась в кресло, возвращая беседе официальный тон. — Ваш подход дерзок, но именно это нам и нужно. Вы говорите о науке как о приключении. Когда вы готовы приступить?

— Мне нужно время на подготовку, — ответил я. — Я должен составить план, подобрать инструменты, подготовить макеты. Я не скоморох, чтобы импровизировать на потеху публике. Каждый урок должен быть идеально точен, как ювелирное изделие.

— Вы основательны, Григорий, — в ее голосе прозвучало неподдельное уважение. — Я как раз думала, что вы ограничитесь именно фокусами, чтобы развлечь детей. А вы беретесь всерьез.

— Я не умею делать наполовину. Либо идеально, либо никак.

— Даю вам полную свободу, — заключила она. — Инструменты, материалы, приборы — берите всё, что сочтете нужным. Казначей оплатит счета. Но помните: это дети. Они нетерпеливы, порой капризны. Ваш авторитет должен держаться не на титуле, которого у вас нет, а на уме, которого у вас в избытке.

— Любопытство — лучший учитель. Я найду к ним ключ.

Аудиенция подходила к концу. Я понимал, что взвалил на плечи груз, достойный Атланта, но плечи мои были привычны к тяжести. Я, человек, видевший будущее, буду учить тех, кто станет прошлым. Я дам им то, чего не даст ни один напудренный профессор Академии — взгляд творца.

— План будет у вас на столе через неделю, Государыня, — я поклонился, соблюдая этикет.

— Жду, — кивнула она. — И, Григорий… Спасибо. Я верю, что вы сделаете из них созидателей.

Выйдя из покоев, я двинулся вслед за лакеем в расшитой золотом ливрее. Мысли текли плавно. Жребий брошен. Теперь я конструктор умов будущих императоров.

Лакей в шитой золотом ливрее безмолвной тенью увлекал меня в лабиринт гатчинских коридоров. Вдали от парадного блеска здесь царил сумрак, а эхо шагов перекатывалось под высокими сводами. Паркет недовольно скрипел под сапогами; со стен же, из потемневших рам, взирали напудренные предки моих будущих учеников. Их надменные взгляды не давили — я стал частью их замыслов, инструментом их воли.

Шагая по коидору, я уже чертил в воображении планы. Рычаг Архимеда, способный перевернуть мир. Блоки, вороты. Я представлял, как округлятся глаза учеников, когда ничтожное усилие, приложенное с умом, поднимет в воздух пудовую тяжесть. Как вспыхнет лицо Михаила, когда он постигнет яростную природу порохового огня. Я собирался учить их умению видеть суть вещей, скреплять и перестраивать этот мир. Я сделаю из них первых истинных строителей Империи.

Эта мысль кружила голову, эдакое ощущение власти над будущим.

Свернув в длинную галерею, я невольно замедлил шаг. Серый свет из высоких окон падал на каменные плиты пола холодными пятнами. Внезапно идущий впереди лакей шарахнулся к стене, согнувшись в глубоком поклоне.

Навстречу двигалась темная река, прорезающая золото дворца. Монахи в длинных рясах и клобуках ступали совершенно бесшумно, словно тени, отделившиеся от ниш. Они перебирали четки в такт беззвучной молитве.

Во главе этого потока, тяжело опираясь на посох с серебряным набалдашником, шел Митрополит Амвросий.

Владыка выглядел изможденным. Лицо в седой бороде казалось высеченным из камня, а массивная панагия на груди тускло поблескивала, словно впитав усталость хозяина. Разговор с Императором явно дался ему нелегко. Церковь и Трон — два исполинских жернова, способных перемолоть любого, кто окажется между ними, будь он хоть трижды первосвященник.

Посторонившись, я прижал руку к груди и склонил голову, надеясь, что процессия протечет мимо, не заметив скромную фигуру во фраке. Однако стук посоха о паркет прервал монотонный шум.

Свита остановилась. Десяток внимательных глаз уставились на меня из-под черных складок клобуков.

— Мастер Григорий? — послышался тихий голос митрополита. — Неожиданная встреча. Странно видеть вас здесь.

Подняв глаза, я встретился с ним взглядом. В выцветших очах старца не было и следа благостной отрешенности. Так смотрит многоопытный меняла или судья, взвешивая человека, словно монету на ладони: полновесна ли она, или внутри — фальшивая медь?

— Ваше Высокопреосвященство, — я склонил голову. — Имел честь быть принятым Государыней.

— Марией Федоровной? — бровь митрополита едва заметно дрогнула. Он прекрасно знал цену времени Вдовствующей императрицы. — Отрадно. Она — столп веры и благочестия. Полагаю, беседа была полезной?

— Несомненно, владыка. Мы обсуждали вопросы… воспитания юношества.

— Воспитание — дело богоугодное, — он медленно кивнул, буравя меня взглядом. — Однако, радея о душах человеческих, не забывайте, мастер, и о храме Божьем.

Эти слова мгновенно смыли хмель успеха.

Лавра. Троицкий собор. Свет.

В круговерти последних дней я совершил непростительный грех. Позволил себе забыть церковный заказ. Огромный собор, требующий очищения от вековой копоти, стоящий во тьме, просто выпал из памяти, как закатившаяся под верстак жемчужина. Ранее за мной не наблюдалось такого. Что это? Последствия попаданства? Так ведь прошло уйма времени.

Лицо обожгло стыдом. Я же обещал. Я взял на себя обязательство сотворить чудо, залить храм светом, а сам даже не прикоснулся к чертежам. Сейчас, под тяжелым взглядом иерарха, я чувствовал себя не наставником царей, а нерадивым подмастерьем, набравшим заказов не по силам и пойманным на лжи.

В молчании Амвросия читался немой, но грозный вопрос: «Как же так, мастер?»

Земля уходила из-под ног. Я смиренно сложил ладони лодочкой, склоняя голову перед пастырем.

— Благословите, владыка.

Рука Амвросия коснулась моего лба, чертя крестное знамение.

— Бог благословит, Григорий. Сама судьба свела нас. Я совсем недавно вспоминал нашу беседу.

Он чуть подался ко мне, и черная стена монахов почтительно отошла, оставляя нас на островке приватности посреди коридора.

— Отец казначей спрашивал намедни, когда ждать вестей от мастера. Время течет, Григорий.

В его голосе слышалось мягкое пастырское увещевание, от которого, впрочем, мороз продирал по коже. Стоя перед ним во фраке, с мандатом наставника цесаревичей в кармане, я чувствовал себя проштрафившимся школяром.

— Владыка, — я вздохнул. — Замысел зреет.

— Зреет… — эхом отозвался митрополит, и морщины на его высоком лбу чуть разгладились. — Плод должен созреть, верно. Спешка вредит качеству. Но помните: тьма в соборе — это символ духовной слепоты. И наш долг — разогнать ее.

Мозг работал на предельных оборотах. Чтобы сотворить чудо, одной фантазии мало. Мне требовалась геометрия. Я не мог проектировать механику света вслепую, опираясь на воспоминания. Мне нужны были размеры, углы, воздушные потоки. Я вспомнил едкий вкус копоти в соборе. Куда уходит дым? Откуда тянет холодом? Выдержат ли старые перекрытия вес конструкций?

— Владыка, — задумчиво начал я. — Чтобы замысел воплотился, мне нужна помощь.

— Просите. Церковь не оставит мастера в нужде.

— Мне нужна схема собора, — произнес я. — Бумаги архитектора Старова, если они уцелели. Разрезы купола, вязь перекрытий, точное расположение балок и скрытых дымоходов. Я должен знать, как дышит это здание и какой вес способны вынести его плечи-своды. Не зная прочности костей, плоти не нарастишь. Без точных мер я не рискну…

Амвросий нахмурился, взвешивая просьбу.

— Чертежи Старова… Они должны покоиться в архиве Лавры или в ризнице. Мы храним историю строительства. Но это старые, пыльные свитки, мастер.

— Пыль мне не враг. Если вы дозволите доступ к ним… А лучше — если ваши писцы сделают копии и предоставят их мне.

Во взгляде митрополита мелькнуло уважение. Он оценил хватку. Я не просил золота на авансы, зато требовал знания. Я говорил о балках и нагрузках — на языке, понятном ему как хозяину огромной церковной вотчины.

— Вы основательны, Григорий. Это похвально. Иные мастера приходят с красивыми картинками, но не ведают, куда вбить гвоздь. Вы же начинаете с фундамента.

Кажется, сегодня меня захвалят, однако.

Он властно стукнул посохом о паркет.

— Быть по-вашему. Я дам наказ, поднимут архивы. Все, что найдут, пришлют вам.

— Благодарю.

— Но помните, мастер, — он поднял узловатый палец, и голос вновь налился строгостью. — Чертеж — это бумага, мертвая схема. Свет должен родиться в вашей голове. И в сердце. Не подведите нас.

— Я сделаю всё, что в силах человеческих.

Амвросий еще раз осенил меня крестом.

— С Богом, Григорий. Ступайте. Вас ждут великие труды.

Он отвернулся и двинулся дальше по коридору, мерно постукивая посохом. Черная река монахов потекла следом, шурша рясами. Я смотрел им вслед, чувствуя, как невидимая плита на плечах стала вдвое тяжелее.

Теперь у меня был долг. Лампы Арганда, хитроумные рефлекторы, лебедки и тросы. И все это нужно вписать в интерьер прошлого века так, чтобы не оскорбить взор, привыкший к лампадам.

И еще — одновременно с обучением наследников престола.

Я провел ладонью по лбу, стирая испарину, хотя в галерее гуляли сквозняки.

Ну и влип ты, Саламандра. Жонглер с горящими факелами на пороховой бочке. Одно неверное движение — и от тебя останется только горстка пепла.

Я зашагал к выходу. Лакей, все это время стоявший безмолвным истуканом, бесшумно отлип от стены и двинулся следом.

Я вышел из дворца, щурясь от яркого солнца. Пронзительный свет словно обнажил все узлы и петли, в которые я себя загнал.

Ваня дремал или делал такой вид, привалившись к колесу кареты. Заслышав звук гравия под моими сапогами, встрепенулся, сдернул шапку и рывком распахнул дверцу.

— Домой, Ваня. Домой.

Экипаж качнулся и тронулся. Я откинулся на бархатную спинку.

Карета тащила груз, способный переломить хребет десятерым. Наследники престола. Я дал слово императрице. Мне предстояло объяснить мальчишкам, знающим молоток только по гравюрам, в чем сила рычага и почему железо тонет, а обшитый железом корабль плывет. Мне нужно стать для них не сухарем-учителем, бубнящим латынь, а магом, повелевающим стихиями.

Лавра. Троицкий собор. Свет. Самый дерзкий вызов в моей карьере. Осветить храм, не нарушив векового канона. Смыть копоть, поднять рукотворное солнце под самый купол. Задача для гения или безумца.

А ведь в затылок дышала война. 1812 год. Винтовка. Я не имел права забыть об этом. Оружие для будущих стрелков должно быть готово, даже если мир рушится.

А еще заказ Юсуповых, свадьба Воронцова и Варвары…

Мысли метались, сталкиваясь, как бильярдные шары.

Я выдернул из кармана блокнот, ручка остановилась над бумагой. Как втиснуть океан дел в узкое горлышко суток?

Я начал писать, пытаясь придать форму этому хаосу.

«Макеты для князей. Достать учебники из Академии, чтобы знать, какой чушью их пичкают, и сделать ровно наоборот».

«Лавра. Расчеты света. Ждать бумаги от Митрополита».

«Лаборатория. Винтовка».

Глядя на эти торопливые каракули, закрадывалась мысль о том, что сон в этом уравнении — величина лишняя.

Карета свернула, колеса мягко зашуршали по дороге, ведущей к усадьбе. Внезапно послышался яростный вопль:

— Коли! Бей прикладом! Строй держать, сучьи дети!

Выглянув в окно, я увидел свой импровизированный плац. В клубах пыли два десятка мужиков в мокрых от пота рубахах сходились стенка на стенку. Они рычали, матерились, молотили друг друга деревянными макетами ружей. Со стороны это походило на пьяную драку у кабака, но в этом бедламе чувствовалась стальная рука графа Толстого.

Федор Иванович, с расстегнутым воротом мундира и хлыстом в кулаке, метался между бойцами, как демон войны. Он был в своей стихии. Он лепил из этой глины солдат.

— Отставить! — рявкнул он, завидев мой экипаж. — Смирно!

Тяжело дыша, мужики выстроились в шеренгу. Кривую, да косую. Толстой отдал воинское приветствие — с шутовской бравадой, зато в глазах читалось уважение.

Губы сами растянулись в улыбке.

Вот она настоящая жизнь. Я создал этот мир. Я завел эту пружину. Толстой, Анисья, Прошка, Варвара — все они теперь были деталями моего механизма. А я — главным мастером.

Карета въехала в ворота, Иван лихо осадил коней у крыльца.

Толстой подошел, утирая лоб платком. От него разило потом.

— Ну что, мастер? — спросил он. — Живой? Не сжевали тебя при дворе?

— Подавились, — усмехнулся я. — Слишком жилистый попался.

— Добро. Жесткость нам без надобности не бывает. Видал моих зверей? Дай срок — через месяц гвардию за пояс заткнут.

— Верю, Федор Иванович. В твоих руках и палка выстрелит.

— А сам чего смурной такой? Навьючили?

— Навьючили, — кивнул я. — Так, что телега скрипит. Но ось выдержит.

Он дружески хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью.

Я поднялся на крыльцо. Анисья уже выглядывала из кухни, вытирая руки о передник. Варвара спускалась по лестнице, прижимая к груди книгу.

Они смотрели на меня и чего-то ждали.