Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 3

Гвалт толпы, сиплый хрип загнанного жеребца, пасхальный перезвон — всё разом померкло. Мы стояли друг напротив друга: я, испачкавшийся ювелир, опирающийся на трость, и она — Екатерина Павловна, любимая сестра императора. В мужском плаще, с растрепанными волосами. В глазах — ни капли страха перед чернью. Узнавание стало для нее пощечиной. Конечно, я же свидетель, лишний зритель ее позора. А где ее охрана?

Резкий рывок капюшона — поздно. Оцепенение толпы спало, уступая место злому любопытству.

— Эй, барчук! Ты чего творишь? — гаркнул бородатый купец, работая локтями. — Чуть народ не подавил!

— Пьяный, поди! — взвизгнула баба в платке. — Ишь, вырядился!

— Квартального! Зовите квартального!

Кольцо сжималось. Пальцы княжны легли на рукоять хлыста, спрятанную в складках плаща. Удар по черни станет катастрофой. Скандал, который взорвет европейские дворы: сестра Александра I, сбежавшая с пасхального приема, хлещет людей на улице.

Попытка выпрямиться и осадить толпу взглядом только усугубила положение. Тонкие черты и аристократическая осанка выдавали породу с головой. Еще секунда — и кто-нибудь глазастый завопит: «Да это ж баба!», а следом прилетит: «Великая княжна!».

Кажется, я пожалею о своем импульсивном поступке, но сейчас другого выбора у меня не было. Пришлось идти ва-банк.

Закрывая ее собой, я набрал полные легкие воздуха и рявкнул, перекрывая шум:

— Ваше благородие! Куда ж вас несет⁈

Толпа затихла. Екатерина вздрогнула, прожигая меня ненавидящим взглядом, но я уже вошел в роль верного слуги, отчитывающего загулявшего барчука. Для нее это конечно же унижение, зато репутация цела, если получится увести ее.

— Батюшка ведь голову снимет! — продолжал я орать, ломая комедию. — Велено было смирно ехать, а вы… Эх, горе вы мое луковое! Опять хмельного лишку хватили?

Развернувшись к бородачу, я прижал руку к груди, изображая крайнюю степень раскаяния.

— Простите великодушно, люди добрые! Барчук мой… Молодой, горячий. Первый раз в столице, загулял с друзьями, коня умыкнул… Уж я ему задам! Доложу генералу, тот его в карцер на месяц упечет!

Купец, сбитый с толку моим напором и дорогим пальто (грязь на котором лишь подтверждала легенду о героическом спасении подопечного), озадаченно почесал затылок.

— Ну, раз молодой… Дело такое, бывает… Однако поосторожнее бы надо.

— Виноваты! — сунув руку в карман, я, не глядя, выгреб горсть мелочи. — Вот, на сбитень, за испуг! Разговейтесь, православные! Не держите зла!

Серебро звякнуло о булыжники. Жадность победила гнев: народ, позабыв о лихаче, бросился подбирать монеты. Фокус внимания сместился. Я быстро подошел к ней и вежливо попросил пойти за мной. Не силой же ее тащить, императорская кровь все же.

Кажется дошло. Глаза сузились, спорить не рискнула — слишком шаткой была ситуация. Княжна уткнула лицо в воротник.

— Ваня, уводи коня! — бросил я. — Под мост, в тень! Быстрее!

Каменная арка моста скрыла от лишних глаз. Шум праздника остался наверху. Привязав храпящего жеребца к ржавому кольцу, Ваня занял позицию у «входа», перекрыв проем мощной спиной — надежная, живая баррикада.

Оставшись наедине со мной, Екатерина сбросила капюшон. Лицо пылает, грудь ходит ходуном. Мужской костюм — узкие панталоны, сапоги, камзол — сидел на ней как влитой, а выбившиеся из-под ленты волосы падали на лоб.

— Как смеете⁈ — прошипела она. — «Барчук»? «Генералу»? Да вы… вы холоп!

— Я спас вашу честь, Ваше Высочество, — спокойно ответил я, сбивая грязь с рукава. — И, весьма вероятно, свободу.

— Мою свободу? — ее смех прозвучал отрывисто. — Я могу приказать выпороть вас прямо здесь! Я — Великая княжна!

— Извините, но здесь, под мостом, вы — не совсем княжна, — отрезал я. — Беглянка в мужском платье. Без охраны. В разгар приема, когда вся императорская семья обязана блистать перед двором.

Я сверлил ее взглядом. В голове уже складывалась картина: черный ход, кража коня из конюшен. Побег, пока свита поднимает тосты за здоровье государя.

— Зачем? — спросил я утвердительно. — Чтобы почувствовать ветер в лицо? Или просто решили пощекотать нервы брату?

Вздрогнула. Попал.

— Не ваше дело! — огрызнулась она. — Прочь с дороги! Я уезжаю!

Рывок к коню прервала моя трость, перегородившая путь.

— Простите, но вы никуда не поедете.

— Вы смеете мне указывать? — стек взмыл вверх.

— Я смею вас спасать! — ответил я, теряя остатки дипломатии. — Вы хоть понимаете, что натворили? Любой патруль, а то и будочник задержит одинокого всадника, скачущего как полоумный. Вас остановят. Сорвут плащ. И что тогда? Вас запрут в монастырь, Екатерина Павловна. За скандал.

Стек дрогнул и опустился. Ярость в глазах чуть поутихла. Дурой она не была и мою правоту признала мгновенно, но, конечно не показала виду. Оглядев грязные стены, мутную воду и мои испачканные сапоги, княжна произнесла, глядя в сторону:

— Я… я просто не могла там больше. Этот душный зал… Эти фальшивые улыбки… Ольденбургский… Я задыхалась.

— И решили проветриться, давя людей мостовой? — усмехнулся я.

— Конь понес! — вспыхнула она. — Я не справилась. Немного.

— Немного, — кивнул я. — Всего лишь чуть не отправили меня к праотцам. Но это мелочи, верно?

Взгляд ее скользнул к Ване, который, хоть и стоял спиной, явно держал ухо востро.

— Ваш слуга… Он сильный. Спасибо ему.

Сквозь зубы, как подачка нищему, но все же благодарность.

— Что теперь? — в голосе впервые прорезалась неуверенность. — Сдадите меня? Приведете к Александру за ручку, как трофей?

— Сделка, — я прищурился. — Мы проходим дворами. Тихо. Доставляем вас к Зимнему и вы возвращаетесь в свои покои так же незаметно, как исчезли.

— А взамен? — подбородок высокомерно взлетел вверх. — Чего вы хотите, Саламандра? Денег? Орден?

— Взамен вы просто доверяетесь мне. Прямо сейчас. Мне важнее видеть вас в, скажем так, не в стане врагов. Этого достаточно, чтобы понять мотивы моих поступков? Я честен.

Долгий, оценивающий взгляд. В нем читалась вся вековая спесь Романовых, но где-то там плескался страх. Возвращаться одной ей было жутко.

— Хорошо, — она взмахнула головой, откидывая выбившийся локон. Она будто делала величайшее одолжение. — Я принимаю помощь. Но учтите, мастер: я приказываю вам сопровождать меня. Это не просьба.

— Как угодно, Ваше Высочество, — я поклонился, не скрывая иронии. — Ваш приказ для меня закон. Ваня, веди коня. Идем.

Натянув капюшон, Екатерина снова превратилась в безликую тень. Мы вышли из-под моста.

— Ведите, — бросила она. — Только не думайте, что я буду вам благодарна. Вы просто выполняете долг подданного.

— Разумеется, — отозвался я. — Мой долг — не дать Империи потерять лицо. Даже если это лицо спрятано под капюшоном.

Я удержался от явного сарказма в голосе. Мы двинулись в путь. Та еще компания: «хромой» ювелир, немая гора мышц с конем в поводу и принцесса-беглянка, вышагивающая по грязи с осанкой королевы.

Свернув с набережной, мы нырнули в темную, пропитанную кошачьим духом подворотню. Праздничный шум здесь глох, зато запахи били в нос с удвоенной силой. Изнанка Петербурга, где приличные люди заглядывают редко, а Великие княжны — никогда.

Стараясь не касаться стен, Екатерина брезгливо морщила нос. Тонкая кожа ее сапог, явно не рассчитанная на знакомство с местной флорой и фауной, уже потеряла всякий лоск, но держалась княжна отменно. Спина прямая, подбородок вздернут — порода просвечивала даже сквозь заляпанный плащ.

— Вы нарочно тащите меня через помойку? — процедила она, переступая через особо глубокую лужу. — Это такая изощренная месть, мастер?

— Это безопасно, Ваше Высочество, — ответил я, не сбавляя темпа. — На Невском сейчас яблоку негде упасть. Слишком много глаз, способных узнать вас. Здесь же мы никому не интересны. Для местных мы — просто троица загулявших.

Замыкая шествие, Ваня вел коня. Жеребец, вымотанный скачкой, притих и послушно перебирал ногами, больше не пытаясь показать характер.

Переулок вывел нас туда, где жизнь била ключом. Здесь не сверкали эполеты, здесь гулял простой народ.

У кабака двое мужиков в распахнутых тулупах выясняли отношения. Без злобы, скорее исполняя древний ритуал.

— Ты меня уважаешь, Прохор? — буркнул один, хватая другого за грудки.

Екатерина остановилась. Для нее народ всегда оставался абстракцией, орущей «Ура!» на парадах, а тут у этой массы внезапно прорезались лица и голоса.

— Они… дерутся?

— Они празднуют, — пояснил я. — Сейчас набьют друг другу морды, выпустят пар, а через час будут пить. Это искренность, Ваше Высочество.

Ага, максимально дефицитный товар при дворе.

Миновав нищего, сидящего прямо в жиже, мы двинулись дальше. Страх быть узнанной пропал. Теперь у Екатерины появился исследовательский азарт. Она впитывала происходящее с жадностью туриста в экзотическом зоопарке.

— Я никогда не видела их… так близко, — призналась она. — Из окна кареты они кажутся другими. Меньше. И чище.

— Стекло искажает, да, — заметил я. — Здесь жизнь идет иная. Но взгляните на них. Они счастливы. Им не нужно держать лицо, не нужно ломать голову над династическими браками. Они свободны в своей простоте.

Слово «брак» сработало триггером. Резко остановившись, она впилась в меня взглядом из-под капюшона. В глазах снова полыхнул злой огонь.

— Вы смеетесь надо мной, мастер? — голос дрогнул. — «Свободны»? Да они крепостные!

— Юридически — да. Но их души никто не закладывает ради политических союзов.

Надо бы придержать язык. Что-то я забываю с кем общаюсь. Ну уж простите, не каждый день с Романовыми общаюсь.

С минуту она молчала, яростно комкая край плаща, пока плотину самоконтроля не прорвало окончательно. Кажется, я подвернулся как нельзя кстати. Идеальный «никто», случайный попутчик, которому можно вывалить все и тут же забыть.

— Вы ничего не понимаете, — выдохнула она с горечью. — Думаете, быть Великой княжной — это балы? Это клетка, Саламандра! Золотая, инкрустированная бриллиантами, но клетка!

О как! Прорвало девушку.

— Александр… Он предал меня! — в голосе звенели слезы, которые она сдерживала титаническим усилием. — Я знала о свадьбе. Смирилась с Георгом. Да, он скучен, педант, немец до мозга костей, но хотя бы управляем. Но сегодня…

Кулаки сжались.

— Тверь! Вы понимаете? Тверь! Брат назначает мужа генерал-губернатором трех губерний. Звучит красиво, верно? А на деле — ссылка! Почетная ссылка. «Катишь, — сказал он сегодня, — тебе там будет лучше. Петербург утомляет». Утомляет! Он боится меня! Боится, что я стану слишком популярной здесь! Просто вышвыривает меня из столицы! Боится!

Слушая ее, я видел, как рушится образ капризной принцессы. Передо мной стояла женщина, которую ломают через колено. Умная, властная, амбициозная. Она чувствовала себя дорогим, элитным аксессуаром, который убирают на дальнюю полку, чтобы не отсвечивал в большой политике.

— Я сбежала чтобы… — продолжила она тише, сдуваясь. — Я просто хотела… вдохнуть. Почувствовать, что я еще жива. Что могу сама решать, куда повернуть коня. Хотя бы на час.

Столько отчаяния было в этом шепоте, что даже мой цинизм дал трещину. Глядя на маленькую фигурку в огромном плаще, я почувствовал странную симпатию. Не как к Великой княжне, а как к коллеге по несчастью. Мы оба застряли в обстоятельствах, которые не выбирали.

— Свобода — это крепкое вино, Ваше Высочество, — сказал я мягче. — Один глоток — и голова кругом. Но похмелье бывает тяжелым.

— Лучше разбиться насмерть, чем гнить заживо в Твери! — отрезала она.

— Спорное утверждение. Мертвые не меняют мир. А живые — могут. Даже из Твери.

Она подняла на меня взгляд, полный интереса.

— Что вы имеете в виду?

— Тверь — это не конец света. Это чистый лист, заготовка. От вас зависит, станет она тюрьмой или крепостью. Говорите, брат боится вашего влияния? Так сделайте так, чтобы вас было видно из Твери. Станьте там такой хозяйкой, к которой из Петербурга будут ездить на поклон. Сделайте свой двор ярче столичного. Я не о власти сейчас говорю, а о признании.

Глаза загорелись. В ее голове начали складываться новые схемы. Она увидела перспективу.

— Вы странный человек, мастер, — произнесла она задумчиво. — Вы говорите со мной не как с княжной.

— Как с человеком, попавшим в беду, — парировал я. — Идемте.

Мы возобновили путь. Теперь она шагала увереннее. Разговор сбросил с нее часть груза.

Выйдя на Мойку, мы увидели впереди громады дворцовых зданий.

— Кстати, о Твери, — неожиданно сказала она, переключаясь на деловой тон. — Тот заказ… о котором мы говорили. Помните?

— Помню, — кивнул я.

— Условия изменились, — отчеканила она. — Брат… Александр решил сделать широкий жест. Свадебный подарок. Он оплатит ваш труд, и оплатит щедро.

Остановившись, она развернулась ко мне всем корпусом. Вызов читался в каждом движении.

— Но выбирать буду я. И я хочу получить не то, что нужно ему. А то, что необходимо мне.

— И какова же цель? — спросил я, хотя техническое задание уже вырисовывалось в уме.

— Мне нужен символ. Брат жаждет видеть меня смиренной женой губернатора. Для него этот дар — знак примирения. Якорь, который удержит меня в Твери. Золотая клетка с вензелями.

Кожа перчаток натянулась на сжатых кулаках.

— Я не надену ошейник, Саламандра. Даже если он будет усыпан бриллиантами. Мне нужна корона. Но такая, чтобы Александр не заподозрил бунта. Чтобы он увидел в ней покорность, а я — власть. Улавливаете нюанс?

Задача не просто сложная — политически расстрельная. Создать изделие с двойным дном: удовлетворить плательщика (Императора) и пользователя (бунтарку), чьи цели диаметрально противоположны. Александр платит за «усмирение строптивой». Екатерина требует оружие для реванша. Ошибка в дизайне будет стоить мне головы — причем буквально.

— Вы требуете невозможного, — честно заметил я. — Смирение и власть — несовместимые элементы.

— Вы — мастер, — парировала она. — Вы заставили камень петь в Гатчине. Неужели не сможете заставить металл говорить на двух языках сразу?

Тверь. Древний соперник Москвы, город на великой реке.

— Волга, — произнес я, глядя на темную воду Мойки. — Идеальная двусмысленность. Для вашего брата вода — символ покорности. Она принимает форму сосуда, она питает, она смиренна. Волга-матушка.

— А для меня? — перебила Екатерина, жадно ловя мысль.

— А для вас вода — это такой гидроудар. Неукротимая мощь, сносящая плотины и точащая камень. Одна и та же стихия, Ваше Высочество, но под разным углом зрения.

— Продолжайте.

— Диадема, — набросал я эскиз в воздухе. — Корона будет вызовом, моветоном. А вот диадема в форме гребня волны — в самый раз. Плавные, текучие линии. Белое золото или платина — холод, строгость. Бриллианты и аквамарины. Для Императора это аллегория плодородия и спокойствия. Знак того, что вы приняли судьбу и растворились в заботах о крае.

Чуть задумавшись, я добавил:

— А для вас… Мы заложим в конструкцию принцип девятого вала. Визуально — легкость и воздух, но внутри — жесткий, негнущийся каркас. Стальной стержень, скрытый под золотом и камнями. Надевая ее, вы будете знать: на голове шлем.

Лицо ее изменилось. Метафора попала в цель. Мягкость снаружи, легированная сталь внутри. Идеальный автопортрет.

— Стальной стержень… — медленно повторила она. — Звучит неплохо. Но этого мало. Мне нужен знак власти. Скипетр.

— Насколько я знаю скипетр губернаторше не по чину, — остудил я ее пыл. — Это узурпация. Государь увидит в этом прямую угрозу.

— Придумайте что-нибудь! — топнув ногой, она на мгновение снова превратилась в капризную барышню. — Я должна держать что-то в руках, когда буду принимать просителей! Что-то весомое!

Мозг лихорадочно перебирал варианты. Нужно нечто, выглядящее невинно, но ощущающееся как власть. Функциональный аксессуар.

— Веер.

— Веер? — фыркнула она. — Игрушка? Я не собираюсь жеманно обмахиваться, верша судьбы губернии.

— Мы сделаем веер-трансформер. Тяжелый, из резного камня, с жесткой фиксацией пластин. В сложенном виде — монолит, практически маршальский жезл. Весомый аргумент в любой руке.

Интерес в ее взгляде вспыхнул с новой силой.

— Но стоит раскрыть его, — я понизил голос, окончательно продавая идею, — и перед вами развернется карта губернии. Гравировка по камню с инкрустацией. Вы не обмахиваетесь, Екатерина Павловна, а держите свои земли в кулаке. Буквально. И никто не посмеет упрекнуть вас в отсутствии женственности.

Я смотрел на нее, параллельно прикидывая, как подать это Александру. «Ваше Величество, это символ ее неусыпной заботы о вверенных землях. Рабочий инструмент, напоминание об ответственности». Идеальная легенда.

— Жезл-веер… — она покатала слова на языке, пробуя их на вкус. — И карта. Да. Это гениально. Александр увидит любовь к губернии, а я буду сжимать в ладони свою власть.

Хищная улыбка тронула ее губы.

Настроение Екатерины заметно улучшилось, она даже начала реагировать на окружающий мир. Проходя мимо ярмарочной площади, она зацепилась взглядом за пеструю вывеску.

— Что там? — кивок в сторону толпы зевак.

— Народный театр. Петрушка.

— Хочу посмотреть.

— Ваше Высочество, время поджимает…

— Я хочу посмотреть! — она уже шагала к балагану, игнорируя мои возражения. Пришлось догонять.

Протиснувшись сквозь плотные ряды зрителей, мы уткнулись в сцену. Кукольный Петрушка, носатый и горбатый уродец, с упоением лупил палкой доктора, комментируя процесс писклявым голосом, полным площадной брани. Народ гоготал.

Екатерина смотрела на действо во все глаза. Сначала с брезгливым недоумением, потом с улыбкой. А когда Петрушка ловко обманул Смерть, огрев ее дубиной, княжна вдруг рассмеялась громко и заразительно, запрокинув голову.

Люди оборачивались на странного юношу в дорогом плаще, который ржет как конь над балаганной шуткой. В их взглядах не было подозрения — смех уравнивает всех, от холопа до царя.

Я наблюдал за ней с профессиональным интересом ювелира, нашедшего редкий камень в пустой породе. Маска «тигрицы», приросшая к лицу, спала.

Повернувшись ко мне, все еще сияя глазами, она бросила:

— Знаете, Григорий, а ведь это забавно. Этот Петрушка… он ведь тоже бунтарь. Бьет всех — доктора, квартального, черта. И всегда выходит сухим из воды.

— Потому что он — дух народа, — пожал я плечами. — Анархия в чистом виде. Его нельзя убить, он слишком злой и веселый.

Она кивнула, мгновенно посерьезнев.

— Я запомню это. Петрушка…

Взгляд ее упал на соседний лоток с пряниками.

— У меня нет мелочи, — она похлопала по карманам камзола. — Хочу есть.

Молча достав кошелек, я протянул монету.

— Берите.

Спишем на представительские расходы.

Сжав медяк, она купила грошовый пряник и с аппетитом вонзила в него зубы, стоя посреди грязной площади, в окружении простолюдинов. И, клянусь своей тростью, в этот момент она выглядела счастливее, чем на любом балу в Зимнем дворце.

Спустя полчаса Зимний дворец нависал над нами каменным левиафаном, и чем ближе мы подходили, тем плотнее сгущалось напряжение. Парадный фасад сиял огнями и исторгал музыку, но у служебных входов со стороны Канавки, царила совсем иная суета. Тени адъютантов метались между подъездами, караулы удвоили — кого-то тихо искали, стараясь не поднимать шума, но с усердием.

Замедляя шаг, Екатерина напряглась всем телом. Праздничная эйфория, охватившая ее на ярмарке, испарилась. Волчица возвращалась в логово, а логово ей не нравилось.

— Знают, — процедила она сквозь зубы, буравя взглядом суету у ворот. Страха в голосе не было, скорее злость. — Ищут.

В тени арки она остановилась, не решаясь шагнуть на освещенную брусчатку. Позади, удерживая прядающего ушами жеребца — скотина чуяла родную конюшню — встал Ваня.

— Не хочу, — выдохнула Екатерина. — Снова эти постные физиономии.

Стек со свистом врезался в голенище сапога.

— К черту все? Развернуться — и в Гатчину, к матери? Пусть ищут ветра в поле.

В глазах полыхнул огонь бессмысленного и беспощадного бунта, обреченного на провал.

— И каков будет итог? — спросил я, пресекая истерику на корню. — Скандал? Обмороки Императрицы?

Шагнув к ней вплотную, я понизил голос:

— Ваше Высочество, побег — стратегия слабых. Сбежите сейчас — подтвердите их правоту. Докажете, что вы взбалмошная девчонка, которой нельзя доверить ничего сложнее вышивания гладью. Тверь действительно станет тюрьмой. Вас сломают.

Она вскинула голову, раздувая ноздри.

— Меня? Сломают?

— Самым страшным оружием — снисходительной жалостью. «Бедная Катишь, нервы шалят».

Я чеканил слова, стараясь бить по ее гордости.

— Но если вы вернетесь сейчас… Сами. Верхом. Пройдете сквозь паникующий караул как хозяйка, возвращающаяся с моциона. Войдете в покои и небрежно закажете чай. Вы будете верхом на коне — во всех смыслах.

— Как? — она прищурилась, просчитывая ходы.

— Демонстрация силы. Вы ушли, когда захотели, и вернулись, когда сочли нужным. Вы не бежали — вы гуляли. Осматривали город. Инкогнито. Как Петр Великий. Дерзость? Безусловно. Но это дерзость монарха. Брат будет в бешенстве, зато уважать станет больше. А стража будет молчать, радуясь, что головы остались на плечах.

Выражение ее лица менялось с каждой секундой. Ярость остывала.

— Тверь, Екатерина Павловна, это плацдарм. Вы едете туда строить свое королевство. Территорию, где вы — закон. Сделайте Тверь центром силы. Заставьте Петербург кусать локти от зависти.

Попал. Выпрямившись и расправив плечи, она кивнула.

— Вы правы, мастер. Голос зазвенел металлом. — Я не буду прятаться. Я — Романова.

Властный жест в сторону Вани:

— Повод.

Иван молча вложил кожаный ремень в ее ладонь. Короткое движение руки по морде коня — и зверь успокоился, признавая власть хозяйки.

— Войду через конюшенный двор, — решила она. — Скажу, проверяла жеребца перед отъездом. Пусть попробуют возразить.

Накинутый капюшон теперь выглядел эксцентричной прихотью всадницы. Уже занеся ногу, она обернулась.

— Вы спасли меня сегодня, Григорий. Дважды. На мосту и здесь — от собственной глупости. Я не забываю добра. Когда придет время. Полезно знать, что в этом городе у меня есть союзник, умеющий думать головой, а не только гнуть спину в поклоне.

— И молчать, — добавил я.

— Именно. И… насчет заказа. Сделайте его. Я хочу видеть эту диадему, когда буду въезжать в Тверь.

Взлетев в седло прямо с земли, без стремени — безупречная кавалерийская выучка, — она тронула поводья. Конь пошел шагом.

У ворот караульный вскинул ружье, но стоило ей откинуть капюшон и бросить короткую фразу, как солдат вытянулся, едва не выронив фузею, и распахнул створку.

Екатерина Павловна въехала во двор Зимнего дворца.

Ворота с лязгом закрылись.

Я стал хранителем тайны одной из самых опасных фигур Империи. Я видел ее в бешенстве, видел смешной, видел настоящей. Это делало меня уязвимым, но и давало протекцию.

Усмехнувшись, я махнул рукой своему телохранителю-молчуну.

— Ваня! Уходим. Представление окончено.

Растворяясь в сумерках ночного Петербурга, мы двинулись прочь от дворца. День выдался долгим и безумным.