Ювелиръ. 1809. Полигон

Эпилог

В камине весело потрескивали поленья. Запершись в кабинете, я в десятый раз перекраивал схему скрытого освещения для Троицкого собора. На бумаге система зеркал и масляных ламп выглядела безупречно, однако суровая практика требовала невозможного: спрятать грубую механику от глаз молящихся, сохранив при этом эффект божественного сияния.

Задача не сходилась. Ручка оставляла на ватмане грязные разводы вместо изящных инженерных решений. Саламандра на набалдашнике моей трости, прислоненной к столешнице, ехидно ухмылялась, наблюдая за тщетными попытками сопрячь оптику девятнадцатого века с требованиями века двадцать первого.

Внезапно сонный покой дома грубо нарушили. Грохот входной двери сотряс стены, по паркету застучали каблуки, а громкий бас заполнил пространство холла. Кто-то ворвался в мою обитель с бесцеремонностью стихийного бедствия.

Отложив изувеченный чертеж, я потянулся к трости. Голос гостя звучал знакомо — раскатисто, жизнеутверждающе и совершенно неуместно для столь позднего часа.

Я начал спуск по лестнице.

Единственная свеча в руке заспанного, моргающего Луки выхватывала из полумрака вестибюля фигуру, способную напугать благородных девиц и вдохновить живописцев-баталистов. Иван Петрович Кулибин являл собой монумент торжествующего хаоса. Вишневый бархатный кафтан распахнут настежь, дорогое кружевное жабо сбито набок, словно после рукопашной схватки, а напудренный парик сполз на правое ухо, бесстыдно обнажая блестящий, как полированная кость, череп. Однако лицо механика сияло ярче любого из моих рефлекторов — начищенный медный таз по сравнению с ним показался бы тусклой жестянкой. Глаза горели лихорадочным огнем, а улыбка грозила разорвать щеки.

Амбре от великого изобретателя исходило сногсшибательное: сложная химическая композиция из бургундского, крепкого табака и изысканных цветочных духов, достойных будуара императрицы.

— Григорий! — взревел он, завидев меня на ступенях. Эхо метнулось под своды потолка. — Друг мой! Полно тебе киснуть в берлоге! Я принес вести!

Сдерживая ухмылку, я преодолел последние ступени.

— Иван Петрович, полноте. Вас словно подменили на гусара после удачной попойки.

— Я, брат, я! — Он шагнул навстречу, сильно сгребая меня в объятия. — Живой, здоровый и… окрыленный!

— Заметно, — кивнул я, аккуратно высвобождаясь из тисков гения. — И какая же сила придала вам ускорение? Неужто вечный двигатель наконец заработал?

— Бери выше! — Он плутовато подмигнул. — Женщина! Наука! Жизнь!

Анисья, рискнувшая выглянуть из кухни на шум, тихо охнула и прикрыла рот ладонью. Кулибин, не растерявшись, послал ей воздушный поцелуй такой страсти, что бедная экономка вспыхнула маковым цветом и мгновенно растворилась в темноте коридора.

— Идемте, — я жестом пригласил его в гостиную, подальше от лишних ушей. — Выкладывайте. Откуда столько блеска? Уж не от мадам ли Лавуазье вы явились в таком виде?

Кулибин завалился в кресло, бесцеремонно вытянув ноги в запыленных ботфортах.

— От нее, родимой. От Мари-Анны. Ох и женщина, Григорий! Огонь! Порох! Мы с ней… дискутировали. О природе теплоты.

— Дискутировали? — Бровь моя сама собой поползла вверх.

— Именно! Она стоит горой за теплород. Жидкость, говорит, невесомая, перетекает от тела к телу. А я ей — про живую силу! Про хаотическое движение частиц! Слово за слово, теорию отбросили, перешли к натурным испытаниям.

Он хихикнул в кулак, напоминая нашкодившего гимназиста.

— Зарядили реторту водой, заткнули пробкой. Я утверждаю: «Мадам, при нагреве давление пара выбьет пробку, ибо частицы начнут бегать быстрее и толкаться». Она же стоит на своем: «Нет, это теплород расширяет объем». Водрузили на спиртовку. Ждем.

Кулибин выдержал театральную паузу, смакуя воспоминание.

— И тут — ба-бах! Пробка вылетает, точно ядро из мортиры! И прямиком в золоченую клетку с ее любимым жако! Попугай орет благим матом, перья летят, вода кипит, пар валит клубами! Мадам — в обморок! Натурально так, с закатыванием глаз и изящным падением на ковер.

Он развел руками, изображая масштаб катастрофы.

— Пришлось спасать. Нюхательная соль, веер, холодная вода… Пока чувства возвращал, пока утешал, пока доказывал, что птица цела… В общем, опыт удался блестяще. Силу пара я ей продемонстрировал. И, смею надеяться, не только пара.

Я слушал, покачивая головой. Старый лис. «Опыт». «Спасение». Физика здесь явно служила предлогом для химии совсем иного рода. Впрочем, кто я такой, чтобы судить? Он заслужил.

— Выходит, победа в научном споре осталась за вами?

— Победила дружба, — уклончиво ответил он, поглаживая бархат камзола. — И бургундское. Отменное вино, доложу я тебе, французы знают толк в брожении.

И вдруг произошла перемена настроения, просто мгновенно. Веселость слетела с него. Хмельной блеск в глазах угас. Явился цепкий взгляд инженера, решающего сложную задачу. Передо мной снова сидел тот самый Кулибин, чьи мосты и часы восхищали академию.

— Однако я здесь не ради баек, Григорий.

Он подался вперед и понизив голос.

— Пока ты тут с царедворцами и попами политесы разводишь, я в городской мастерской ночевал. Опытничал тайком, чтобы ни одна живая душа не прознала.

— И что же там родилось, в тишине?

Старик сузил глаза. Я смотрел на него и не узнавал. При нашей первой встрече он был просто вредным капризным чудаком. Сейчас же, будто лет двадцать слетели вмиг. Я тешил себя надеждой, что приложил руку к его жажде жизни.

— Собирайся. Едем. Ты обязан это видеть.

— Сейчас? — Я бросил взгляд на темное окно. — Ночь глухая.

— Самое время, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Такое при свете дня показывать опасно. Народ перепугаем, лошади понесут, бабы креститься начнут на каждом углу.

Он вцепился мне в рукав, увлекая к выходу с неожиданной силой.

— Идем! Экипаж у крыльца. Я отвезу.

Спорить было бесполезно. Вид Кулибина — возбужденный, торжествующий, с горящим взором фанатика — бы красноречив. Он действительно сотворил нечто, для чего утро могло наступить слишком поздно.

Накинув плащ и водрузив шляпу, я кивнул Ване, дремавшему у двери. Тот молча скользнул наружу, занимая место рядом с кучером.

Мы вышли в сырую петербургскую ночь. У крыльца чернела наемная карета, лошади нетерпеливо перебирали копытами, выдыхая пар. Кулибин распахнул дверцу, приглашая меня внутрь темного зева экипажа.

— Прошу, мастер. В будущее.

Я забрался внутрь, поудобнее перехватив трость. Экипаж тронулся с места.

Подпрыгивая на мерзлых ухабах, карета неслась по ночному тракту так, словно на козлах сидел сам вельзевул. Впрочем, единственным нашим преследователем оставалось мое собственное любопытство. В темноте кабины лишь изредка, повинуясь пляске лунных лучей, вспыхивал профиль Кулибина. Скрестив руки на груди, старик хранил красноречивое молчание, изредка нарушаемое многозначительным хмыканьем. То и дело он потирал подбородок, буравя меня взглядом, в котором плескалось пьяное лукавство.

— Иван Петрович, — я погладил набалдашник трости, терпение мое иссякало. — Полно вам душу мотать. Что за тайны мадридского двора? Что вы придумали? Двигатель? Вряд ли, сроки не те. Новый прецизионный станок? Гидравлический пресс? Или новый насос?

Кулибин рассмеялся, и в этом смехе слышалось торжество безумца.

— Насос… Бери выше, Григорий. Насосу — вода, а моему зверю… Ему подавай само время. Вперед.

Подавшись вперед, он обдал меня густым амбре из кларета и табака. Речь его, сбивчивая и быстрая, напоминала рассыпавшийся механизм: термины мешались с простонародными словечками, а смысл ускользал. Слушая этот поток сознания, я пытался вычленить хоть крупицу логики. Химический реактор? Исполинская горелка?

— Накрутил я там, брат… Самому лукавому рога наставил, ей-богу! — Изобретатель входил в раж, размахивая руками. — Трубки взял, медь, сталь лучшую. Всё в единый узел стянул.

— Каков функционал? — вопрос повис в воздухе.

В полумраке кареты старик казался пьяным то ли от вина, то ли от собственного величия. Его загадки пугали, сквозь них просвечивало нечто грандиозное и, возможно, опасное.

— Узришь — глазам не поверишь, — пообещал он, понизив голос до шепота. — Я и сам, порой, сомневаюсь. Будто духа вызвал.

Колеса застучали по мостовой — мы въехали в спящий Петербург. Редкие фонари выхватывали из темноты мокрую брусчатку. Свернув на Невский, экипаж проносился мимо дворцов. Этот город, переживший наводнения, дворцовые перевороты и пышные парады, ко многому привык. Однако то, что вез нам навстречу нижегородский механик-самоучка, могло удивить даже эти гранитные стены.

— Прибываем, — Кулибин прильнул к окну. — Вон и логово нашей «Саламандры».

Нашей. Мне нравится с какой лаской он произнес это. Ворота во двор, повинуясь предупрежденному заранее сторожу, уже были гостеприимно распахнуты. Карета, скрипнув рессорами, встала посреди двора.

Выбравшись наружу, я поежился от сырости.

— Туда.

Кулибин указал на дальний сарай, обычно служивший кладбищем для некондиции и старого хлама.

Распахнутые настежь ворота сарая изрыгали тусклый, дрожащий свет масляных фонарей, перемешанный с ароматом, совершенно невозможным для девятнадцатого века. Едкий, резкий, до боли «технический» дух перегоревшего спирта, раскаленного масла и окалины ударил в ноздри. Сердце сбилось с ритма, пропуская такт. Этот запах поднял из глубин памяти воспоминания из прошлого-будущего.

— Ну что, мастер, — Иван Петрович оглянулся, и лицо его сияло. — Готов к чуду?

— Всегда готов.

Мы вошли в круг света.

Атмосфера внутри напоминала преисподнюю, в которой черти решили наладить перегонку самогона. Смесь паров, гари и металла щипала глаза. Посреди пустого помещения, выхваченная из полумрака пятнами света, возвышалась странная конструкция.

Под старым, промасленным брезентом угадывались хищные, угловатые очертания. Слишком много железа для кареты, слишком сложная геометрия рычагов и трубок для обычной повозки. Нечто приземистое, тяжелое, стоящее на колесах, затаилось под тканью.

Подойдя к своему творению, Кулибин положил руку на брезент. Так касаются любимой женщины — с трепетом и собственнической нежностью.

— Вот, Григорий, — прошептал он. — Твои расчеты. А руки — мои. Железо и медь. Жизнь я в него вдохнул.

Резким движением он сдернул ткань. Ткань, подняв облачко пыли, свалилась на землю.

Я открыл рот и невольно навалился на трость.

Передо мной стоял монстр. Механический ублюдок, рожденный от порочной связи самопрялки, кузнечного молота и алхимического куба. Дикая, нелепая конструкция, лишенная всякого изящества. Только брутальная функциональность.

— Что это? — невольно сорвалось с губ.

Где-то на задворках сознания, игнорируя здравый смысл, уже забрезжила догадка. Она вспыхнула, озаряя разум, но я отказывался принимать сигнал. Слишком рано. Технически невозможно.

Следующий том цикла: https://author.today/reader/540152/5092615