Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 7

— Готов. — Пальцы сомкнулись на рукояти трости. — Едем.

Толстой посторонился, освобождая проход. Мы покинули кабинет в молчании, оставив позади дом, живущий своей жизнью: снизу доносились голоса мастеров, смешиваясь с запахом пирогов. Этот уютный, понятный мир вдруг отдалился, став хрупким и призрачным перед лицом надвигающейся неизвестности.

Посадка в карету прошла без лишних слов. Если Император вызывает мастера не в мастерскую, а в кабинет, используя для доставки фельдъегерскую почту, дело пахнет керосином. Или порохом.

Александр Павлович желал меня видеть. Аудиенция могла обернуться как угодно.

Под аккомпанемент дробного стука колес по брусчатке Невского, напоминающего обратный отсчет, внутри экипажа воцарилась тишина. Граф Толстой изучал пейзаж за окном с мрачной сосредоточенностью. О внутреннем напряжении свидетельствовали пальцы, нервно перебирающие эфес шпаги.

Городской пейзаж проплывал мимо, не задевая сознания, занятого перебором сценариев. Каждый следующий вариант выглядел паршивее предыдущего.

Зачем Императору понадобилась моя персона?

Версия номер один — гильоширная машина, мой золотой билет в высшую лигу. Появление фальшивок, созданных каким-нибудь умельцем в подвале на Лиговке, мгновенно переквалифицирует меня из неудачливого ювелира в государственного преступника. Обвинение в подрыве казны гарантирует уютный каземат в Петропавловке, причем наличие окна там считается непозволительной роскошью.

Второй пункт — финансы. Варвара упоминала о ста тысячах, и в разоренной войной стране, на фоне обесценивающихся ассигнаций, капитал безродного мастера выглядит подозрительно. Доброжелатели вполне могли донести, что под вывеской ювелирного дома функционирует тайный монетный двор. Удар со стороны Казенной палаты будет быстрым, а разбирательства — долгими. Впрочем, надежда на аккуратность Варвары в делах еще теплилась.

Третий вариант — Коленкур. Француз вряд ли забыл унижение с вином. Слух о связях с Англией или шпионаже в нынешней политической обстановке, когда союз с Наполеоном трещит по швам, станет жутким ударом.

Или Юсупов? Дружба со старым вельможей, живым символом екатерининского века, могла вызвать раздражение молодого двора, где любые напоминания о бабушке и ее фаворитах считаются дурным тоном.

Логика буксовала, отказываясь выдавать однозначный ответ. Каждая идея в целом имела место на существование, но выглядела бредом воспаленного воображения.

Молчание графа пугало. Федор Иванович, человек Сперанского, обычно держит руку на пульсе придворных сплетен. Его неосведомленность означала одно: дело идет в обход министерств и официальных каналов. Личная инициатива монарха. Либо работа Особенной канцелярии.

— Федор Иванович, — тишину пришлось нарушить. — Хоть намек дайте.

Он повернул голову. Тревога, обычно скрытая за маской бравады, теперь читалась открыто.

— Пусто, Григорий. Никто ничего не слышал. Этот вызов грянул как гром среди ясного неба.

— Плохой признак?

— Нестандартный. Государь редко действует напрямую. Речь пойдет о вещах, которые нельзя доверить бумаге. Или кому-либо, кроме тебя.

Карета нырнула в арку Главного штаба, выкатываясь на простор Дворцовой площади. Зимний дворец нависал гранитной громадой. Прошлый визит сюда сопровождался звоном колоколов и праздничной толчеей. Теперь площадь встречала пустотой.

Ветер с Невы рванул полы графской шинели.

Проход через посты охраны занял пугающе мало времени. Нас ждали. Офицеры, козыряя Толстому, скользили по мне странными взглядами. В их глазах я превратился в объект, подлежащий доставке в целости и сохранности.

Миновав залы, мы поднялись на второй этаж. Ковры гасили звук шагов, создавая неестественную тишину. Лакеи в ливреях слились с интерьером. Память автоматически фиксировала детали — узор паркета, блеск бронзы, словно пытаясь сохранить их напоследок.

Путь прервался у высоких дверей красного дерева. Личный кабинет Его Императорского Величества.

Дежурный адъютант — пожилой служака с седыми бакенбардами и усталым взглядом — кивнул Толстому. Жест, продиктованный уставом, был лишен и тени приветливости.

— Граф. Дальше мастер следует один.

Толстой набычился.

— Я сопровождаю…

— Прямой приказ Государя, — веско перебил адъютант. — Аудиенция наедине. Присутствие третьих лиц исключено, даже ваше, Федор Иванович.

Граф повернулся ко мне.

— Жду здесь, Григорий.

Голос звучал обещанием — бесполезным перед лицом монаршей воли, однако искренним. В случае ареста он бессилен, но знание, что за этой дверью осталась хоть одна живая душа, которой я небезразличен, придавало сил.

Поправив сюртук и проверив манжеты — жест чисто механический — я кивнул.

Адъютант распахнул створку. Я перешагнул порог.

Кабинет Императора впечатлял стерильным порядком. Казарменная строгость, смягченная благородным деревом мебели и теплым светом ламп, создавала атмосферу рабочего штаба. Никакого бумажного хаоса, никаких сентиментальных безделушек. Только карты на стенах и бюст Петра Великого, наблюдающий из угла.

Император стоял у окна, изучая пейзаж, его спина в простом вицмундире без эполет выражала одиночество, возведенное в абсолют. Тридцать один год — возраст расцвета, но обернувшийся ко мне человек имел мало общего с блестящим монархом с парадных портретов.

«Ангельское» лицо тронула коррозия хронической усталости, высокий лоб обозначился редеющими волосами. Взгляд голубых глаз сканировал пространство с вечной настороженностью. После Михайловского замка, Аустерлица и Тильзита доверие для него стало непозволительной роскошью. В каждом визитере он искал либо угрозу, либо инструмент.

Я обозначил глубокий поклон — движение, выражающее почтение без налета рабской покорности, и встал в ожидании. Право первого хода принадлежало монарху.

— Мастер Саламандра. — Голос звучал мягко, обволакивающе. — Подойдите.

Выпрямившись, я преодолел разделяющее нас пространство, остановившись на почтительной дистанции.

Александр сделал едва уловимый жест рукой. Личный секретарь, сливавшийся с обстановкой, бесшумно сгреб бумаги и растворился за потайной дверью.

Император подошел к столу, но садиться не стал. Он изучал меня с расчетом, далеким от той благосклонности, которую демонстрировал в церкви.

— Вы феномен, мастер. Появились из ниоткуда и за два года превратились в фигуру, которую невозможно игнорировать. Ювелир, механик, протеже графа Толстого. Фаворит вдовствующей императрицы. А теперь еще и… доверенное лицо.

Пауза. Очень странная пауза. О чем он?

— Но прежде чем мы продолжим, я требую клятвы.

Маска любезного хозяина слетела.

— Все, что прозвучит в этих стенах, здесь и умрет. Ни слова, ни намека не должно просочиться наружу. Условия ясны?

— Предельно, Ваше Величество. — Голос не дрогнул. — Клянусь честью. И головой.

— Голова у вас одна. Рекомендую помнить об этом.

Он вновь отошел к окну.

— Речь пойдет о моей сестре. О Великой княжне Екатерине Павловне.

Вместо ожидаемых вопросов о фальшивках или доходах, из глубин прошлого всплыла тайна пасхального вечера.

А вот этого я не ожидал.

Откуда он узнал? Ваня нем как могила. Неужели сама Екатерина?

Словно считывая мои мысли, Александр продолжил:

— Не ищите предателей. Вы действовали осторожно. Но вчера у меня состоялся… непростой разговор с сестрой о ее тверском будущем. Екатерина была на взводе. Обвиняя меня в черствости, она бросила в запале: «Ты, брат, Император, но ты слеп! Даже простой мастер понимает меня лучше, чем родная кровь! Он не побоялся пройти со мной через грязь!».

О как! Неукротимая Великая княжна в пылу семейной ссоры использовала меня как аргумент, не заботясь о последствиях. Проболталась.

— Факты выстроились, — продолжил он ровным тоном.

Он сократил дистанцию, глядя в упор.

— Вы были с ней. Видели ее в состоянии, недопустимом для особы императорской крови. И обеспечили ее возвращение.

Отрицание было бы оскорблением его интеллекта.

— Да, Ваше Величество. Да, я был с ней. И проводил ее домой.

Александр молчал, взвешивая мой ответ.

— Осознаете масштаб содеянного? Вы стали свидетелем слабости Романовых.

— Я видел женщину, нуждавшуюся в помощи. И оказал ее.

— Помощь… — Он хмыкнул. — Вы спасли ее репутацию. И мою заодно. Попадись она… Скандал был бы знатным.

Опустившись в кресло, он сцепил пальцы в замок.

— Детали меня не интересуют. Важно другое. О чем вы говорили?

Самый опасный вопрос из возможных.

— О Твери, Ваше Величество. О перспективах. О том, что Тверь — не ссылка.

Брови Александра поползли вверх.

— Вот как? И вам удалось убедить ее?

— Я привел аргументы. Сказал, что она способна превратить Тверь в центр силы. Что служить России можно и там.

Император откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Значит, это ваших рук дело… Я был удивлен ее внезапной покорностью и согласием на отъезд. Списал на смирение, а это, оказывается, амбиции. Которые вы грамотно подогрели.

В его взгляде появился новый интерес.

— Вы опасный человек, Саламандра. Вы влезаете во внутрисемейные дела, имеете влияние на мою сестру. Это… настораживает. Не забывайтесь. Вы идете по очень тонкому льду.

— Я всего лишь поступал как должно — так, как считал правильным по моему разумению, Ваше Величество.

— Екатерина — невеста герцога Ольденбургского. Этот брак — несущая конструкция нашего союза с Германией, бастион против аппетитов Бонапарта. Наполеон спит и видит, как бы рассорить нас с немецкими князьями. Ему нужен повод. Любой.

Он снова встал.

— А теперь представьте ситуацию: по Петербургу ползет слух. «Сестра Императора разгуливает по городу в мужском платье с безродным ремесленником». Скорость распространения таких сведений до Парижа вам известна?

Я кивнул. Механика скандала проста: репутация Екатерины в руинах, герцог, человек старой закалки, разрывает помолвку, и Россия остается в дипломатической изоляции.

— Но внешние враги — полбеды, — Александр сократил дистанцию. — Есть враги внутренние. «Русская партия». Те, кто шепчется по углам о предательстве национальных интересов в угоду французам. Они боготворят Екатерину, видя в ней идеал. Но стоит им узнать о ее… вольности, как икона превратится в знамя бунта. Или, что еще хуже, в жертву моих интриг.

В его глазах мелькнула тень беспокойства.

— Понимаете теперь цену тишины? Это вопрос безопасности.

— Предельно ясно, Ваше Величество. — Мой голос звучал максимально вежливо. — Событие вычеркнуто из памяти. В тот вечер я был в церкви.

— Хорошо. — Он выдохнул. — Я верю вам. Не из-за честности — при дворе это редкий товар, — а из-за вашего интеллекта. Вы способны просчитать последствия болтливости.

Вернувшись к столу, он вновь опустился в кресло и жестом разрешил мне расслабиться, хотя я предпочел сохранить стойку смирно. Кажется, он успокоился. Взял себя в руки.

Император побарабанил пальцами по столешнице. Взгляд изменился: жесткость уступила место исследовательскому любопытству.

— Ладно. Оставим Екатерину. Поговорим о вас, мастер Саламандра.

Он откинулся на спинку.

— Я давно наблюдаю за вами. И должен признаться, вы меня… интригуете. Ваш взлет аномально стремителен.

Усмешка тронула его губы.

— Вы вездесущи, мастер. В России с такой скоростью взлетают только фавориты или авантюристы. Кто вы? Откуда этот багаж знаний? Откуда дерзость решать задачи, о которые другие ломают зубы?

Вопрос с подвохом. Правдивый ответ здесь не котировался.

— Я просто мастер, Ваше Величество. Люблю работу, металл, камень. И свою страну. Хочу, чтобы она была сильной, чтобы наши вещи превосходили иноземные. Я просто делаю то, что умею. Все просто.

Он подтянул к себе карту Империи.

— Что ж, раз вы так радеете за страну и разбираетесь в материи… У меня есть поручение.

Со стола была взята папка — обычная, серая, перевязанная бечевкой.

— Грядут перемены. Сперанский готовит реформу казны. Нам нужно золото. Физическое золото, а не бумажные обещания.

Папка перекочевала в мои руки.

— Здесь отчеты Горного департамента за три года. Урал, Сибирь. На бумаге — процветание: добыча растет, заводы дымят. Но в хранилища поступает едва ли половина от расчетных объемов.

Взгляд Императора стал тяжелым.

— Есть предположение, что наши горы и земля щедрее, чем показывают отчеты. Что золото и камни испаряются по дороге, списываясь на брак, поломки, бедность руды. Чиновники строчат отписки, управляющие кивают, а казна пустеет.

Папка оттягивала руки свинцовой тяжестью.

— Поручить проверку министрам я не могу — круговая порука. Мне нужен взгляд извне, человека, который скажет, может ли плавильная печь «случайно» потерять пуд золота. Реально ли извлечь столько изумрудов из такой породы.

— Вы предлагаете мне… проверить сведения Горного департамента? — От перспективы по спине пробежал холодок. Это уже не романтические прогулки под луной, это объявление войны системе, где крутятся миллионы.

— Мне нужно независимое мнение. Строго конфиденциально. Вы — частное лицо, работающее с документами. Ваша задача — отделить правду от лжи, технологию от махинаций. Указать на невозможные потери. Сперанский рекомендовал почему-то именно вас.

Прощай, спокойная жизнь. Влезть в карман горным начальникам — самый верный способ сократить свою биографию. Но отказать самодержцу — способ еще более быстрый.

— Я сделаю это, Ваше Величество.

— Знаю. — Александр кивнул. — Ступайте. И помните о клятве. Официально вы ювелир, работающий над моим заказом.

Аудиенция окончена. Я поклонился и, пятясь, покинул кабинет, прижимая к груди серую папку. Теперь я — тайный ревизор Империи. И, судя по всему, в ближайшем будущем мне понадобится моя трость с сюрпризом.

Дверь за спиной захлопнулась, отсекая меня от пространства, где монархи делятся тайнами. Адъютант скользнул по мне равнодушным взглядом — аудиенция окончена, посетитель списан в архив.

Но у окна оставался человек, для которого мое появление было событием номер один.

Толстой резко обернулся. В глазах тревога. Вид у него был такой, словно он готовился брать штурмом кабинет, если меня не выпустят через минуту. Лестно, если честно.

— Вышел? — короткий вопрос.

— Вышел, Федор Иванович. — Я кивнул, инстинктивно прижимая папку к груди.

Быстрый, сканирующий взгляд.

— Уходим.

Спуск по лестнице прошел в молчании. Офицеры охраны козыряли, но теперь в их взглядах читалось любопытство. Человек, проведший полчаса тет-а-тет с Государем и покинувший дворец свободным, автоматически переходил в другую весовую категорию.

Экипаж ждал у входа. Ветер с Невы усилился. Дверь кареты захлопнулась, создавая иллюзию безопасности.

Едва колеса застучали по брусчатке, Толстой взорвался:

— Ну⁈ — В голосе звенело напряжение. — Говори. О чем? Ссылка? Каторга? Или орден? Не томи, Григорий! Я тут чуть умом не тронулся.

Федор Иванович. Товарищ? Или друг? Соратник, не раз подставлявший плечо. Он имел полное моральное право знать.

Но я молчал.

В голове эхом отдавался приказ Императора.

Рассказать о Екатерине — значит вынести сор из династической избы, предать Александра и подставить княжну.

Рассказать о папке — значит разгласить государственную тайну. Посвятить друга в ревизию, которая может стоить голов министрам, — значит сделать его соучастником. А у него и так дефицит доброжелателей.

— Григорий? — Граф нахмурился. — Язык проглотил?

Момент истины. Самый паршивый момент.

— Я не могу сказать, Федор. Прости.

Толстой дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену.

— В каком смысле «не можешь»?

— Не могу. — Я вздохнул. — Государь взял слово. Клятва. Тема закрыта для обсуждения.

Лицо графа дрогнуло. Недоумение сменилось пониманием. Он перевел взгляд на папку и нахмурился.

— Вот как… — протянул он медленно. — Клятва, значит. Понимаю.

Он отвернулся к окну, изучая серые фасады.

— Молчишь — значит, дело дрянь. — Голос звучал глухо. — Была бы награда или пустяк — раскололся бы. А раз молчишь… значит, вляпался ты, мастер, по самые уши. Там, наверху, воздух тяжелый.

Он осознал, что я перешел в лигу, где ставки высоки до невозможности.

— Береги шею, Григорий. Царская милость — это такое… сегодня ты фаворит, а завтра…

Взгляд упал на папку на коленях. Серый картон, простая бечевка. А внутри — динамит. Я получил то, к чему стремился: доверие, статус. Но ценник оказался конским.

Цена доверия — одиночество.

Карета свернула к ювелирному дому. Толстой продолжал молчать. При остановке он коротко кивнул на прощание.

— Бывай, мастер. И… смотри в оба.

Я вышел из экипажа под удовлетворенный хмык Вани, материализовавшегося у крыльца. Дверца захлопнулась, и карета тут же рванула с места, увозя моего товарища прочь, в туман промозглого Петербурга.