Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 12

Свернув с Невского, экипаж прогромыхал под сводами ворот Александро-Невской лавры, и шум большого города отрезало будто ножом гильотины. За спиной остались гвалт разносчиков, цокот копыт и проклятия извозчиков. Внутри время текло будто как-то тягуче и размеренно. Оно задавалось тяжелыми ударами колокола и ароматом, в котором улавливались и цветущие яблони, и горячий хлеб, и въедливый запах воска.

Сидевший напротив граф Толстой одернул мундир, приглаживая усы. Выглядел он подозрительно смиренно, хотя в уголках глаз по-прежнему плясали черти.

— Благостное место, — пробурчал Федор Иванович, провожая взглядом бредущих в черных клобуках иноков. — Тишина такая, аж в ушах звенит. Даже грешить совестно.

— Наверстаете за стенами, — я поудобнее перехватил трость, погладив пальцем саламандру на набалдашнике.

Экипаж остановился у двухэтажного корпуса. Нас ждали. Знакомый по пасхальной службе молодой иеромонах, секретарь митрополита, вышел навстречу, прижимая руку к груди в низком поклоне, но полном достоинства.

— Добро пожаловать, господа. Владыка ожидает.

Коридоры были в полумраке. Толстые, крепостные стены с узкими бойницами окон неохотно пропускали дневной свет, оставляя пространство во власти теней и теплящихся у темных образов лампад.

Миновав канцелярию и проигнорировав парадную трапезную, секретарь потянул на себя тяжелую дубовую створку, открывая проход в личные покои. Прием по высшему разряду, для «своих». Кабинет напоминал старинную шкатулку: темные панели мореного дуба скрадывали пространство, массивный стол прогибался под весом фолиантов в потрепанной коже, а со стен, тускло поблескивая серебром окладов, смотрели строгие лики. Пахло ладаном.

Митрополит Амвросий поднялся из глубокого кресла. В домашнем подряснике, лишенный помпезной митры и парчи, он мог бы сойти за обычного старца, если бы не глаза. Цепкий взгляд опытного политика выдавал в нем всю суть церковной власти.

— Рад видеть вас, мастер Григорий, — он протянул сухую ладонь. — И вас, граф. Давненько не заглядывали.

Толстой, соблюдая этикет, склонился к руке.

— Мир дому сему, владыка. Служба завела.

— И духу вашему мир, Федор Иванович. — Митрополит жестом указал на стол, где ворчал пузатый самовар. — Долетели до меня слухи, шпага ваша в ножнах остывает. Отрадно.

Ловко управляясь с серебряным ситечком, Амвросий разливал чай. Рядом возникли вазочки с медом, клюквенным вареньем и исходящие паром калачи.

— Жизнь человеческая — ресурс невосполнимый, граф. Тратить его на минутный гнев или уязвленную гордыню — расточительство, граничащее с грехом. Молился я об укрощении вашего пыла. Похоже, Господь услышал.

Толстой принял чашку, выпрямив спину, но сидел он на самом краешке стула, будто готовился вскочить в любую секунду.

— Старею, владыка, — отшутился он, хватая калач. — Жар в крови понизился. Да и дел привалило, некогда стреляться. Охраняю вот… ценных Империи людей.

Он мотнул головой в мою сторону.

— Таланты требуют огранки и защиты, — кивнул Амвросий, переводя внимательный взгляд на меня. — И не только сталью, но словом. И делом.

Я молча прихлебывал крепкий, душистый чай. Беседа текла по руслу светского этикета: виды на урожай, сырая весна, здоровье Вдовствующей императрицы. Митрополит, посетовав на редкие визиты Марии Федоровны в Павловск, выразил надежду увидеть её в Лавре к Троице. Его осведомленность в придворных интригах поражала, а суждения, лишенные ханжества, говорили сами за себя.

Наблюдая за стариком, я невольно восхитился им. Управляющий гигантской церковной корпорацией разбирался в людской породе лучше генерала или шефа жандармов. Он сканировал собеседника, выявляя скрытые дефекты и трещины в душе.

Вскоре светская болтовня иссякла. Амвросий отставил чашку, аккуратно промокнул губы платком.

— Однако собрались мы здесь не чаи гонять. — Тон его мгновенно изменился. — Памятна мне наша встреча, мастер. И явленное вами чудо.

Он посмотрел в упор.

— Свет. Вы умеете управлять им, Григорий, заставляя служить красоте и вере. Тот складень в молельне Государя… Александр Павлович часто ищет утешения в его сиянии.

— Я всего лишь выполнил свою работу, владыка. Рассчитал углы, огранил камни, настроил.

— Результат важнее процесса. Кто-то роет ямы, вы же создаете творения. Именно такое созидание сейчас необходимо.

Митрополит поднялся.

— Идемте. Есть вещь, требующая вашего вмешательства. Она ждала правильного луча много лет.

Оставив уютный полумрак кабинета, мы вышли в монастырский сад.

Солнце, после коридорного мрака, полоснуло по глазам. День звенел хрусталем, тюльпаны вдоль дорожек, присыпанных желтым песком, полыхали красным, а старые липы уже набросили на себя свежую зелень.

Амвросий задал неспешный, величавый темп, под стать ритму посоха с серебряным набалдашником, ударяющего о землю. Мы с Толстым, как два адъютанта, пристроились по флангам. В вышине перекликались птицы, пасторальный покой диссонировал с масштабом задачи, которая уже начала вырисовываться в моей голове.

— Знаете, мастер, — заговорил митрополит, не отрывая взгляда от купола собора, горящего золотом на фоне лазури. — И все же не дает мне покоя ваш складень.

Он замер у скамейки, правда садиться не стал, опираясь на посох.

— Когда вы распахнули створки и лик Христа вспыхнул… Я смотрел на людей. На Государя. Там был священный трепет. Вы взяли малую искру — банальную восковую свечу, коих тысячи, — и превратили её в Фаворский свет. Через стекло и грани, через игру ума.

Он впился в меня взглядом. Никакой старческой влаги — в глазах горела жесткость.

— Это стало откровением. Я привык считать, что вера живет в слове, молитве, иконе. Вы же доказали, что Господь может обитать и в науке. А ведь механика в руках мастера служит Богу не хуже кисти иконописца.

Владыка перевел дух, словно вступая в полемику с невидимым синодом:

— Слышу уже хор ревнителей старины. «Свеча — жертва! Живой огонь! Заменять его — убивать дух, превращать храм в балаган!»

Он нахмурился.

— И доля правды тут есть. Убрать свечи совсем — значит лишить малых сих возможности принести свою лепту. Огонь перед образами останется. Это не обсуждается.

Амвросий поднял узловатый палец вверх. Кажется, мне уже начали зачитывать ТЗ.

— Но храм — не подсвечник, это проекция Царства Небесного на земле. И оно должно сиять. А что у нас? Копоть, мрак, тени по углам. Прихожане не видят красоты, созданной зодчими, не различают ликов. Дремлют во тьме.

Посох со стуком ударил о дорожку.

— Канон — это дух, а не буква, мастер. Взгляните на собор. Колонны, портики — Рим, язычество! Разве так строили в Киеве или Новгороде? Нет. Стал ли этот храм менее свят? Ничуть. Церковь всегда апроприировала лучшее: византийскую мозаику, итальянскую живопись, барокко. Почему же освещение должно застрять в прошлом веке?

Он чуть склонил голову.

— Благословляю на дерзость, Григорий. Не бойтесь ломать привычный уклад, если это послужит величию. Фокусы и театральная мишура нам не нужны. Нам нужен Свет. Чистый, ясный, небесный. Свет, льющийся сверху, как благодать, источник которого скрыт от глаз. Свет, не пожирающий воздух, а насыщающий его радостью. Но и не переусердствуйте, автоматоны здесь явно будут не к месту.

Слушая его, я мысленно аплодировал. Это был заказчик, выкатывающий невыполнимое ТЗ. При этом передо мной стоял мощнейший союзник, вручающий мне карт-бланш и идеологическую броню против любых обвинений в ереси.

— Задача ясна, Владыка, — кивнул я. — Свет без копоти. Оптика как символ божественного присутствия.

— Именно. Сделайте так, чтобы, переступая порог, человек забывал о земном притяжении. Чтобы взгляд его рвался ввысь, к куполу, и находил там сияние, а не черноту.

Молчавший Толстой хмыкнул.

— Ну, Григорий, ты попал. Это тебе не брошку спаять. Тут философию подводить надо. Владыка, вы хотите невозможного: чтобы и светло было, как днем, и таинственно, как ночью.

— Бог есть свет, Федор Иванович, — тонко улыбнулся митрополит. — И в Нем нет никакой тьмы. А невозможное… Для того Господь и раздает таланты, чтобы творить чудеса.

Странно что Толстой вмешался в разговор. Нервничает?

Мы приблизились к главному входу. Огромные двери были распахнуты, внутри, за порогом, клубился полумрак, резко контрастирующий с весенним буйством красок снаружи. Из чрева храма тянуло прохладой и ладаном.

— Вот, мастер, — Амвросий указал посохом на темный проем. — Войдите. Оцените. И скажите, как изгнать эту тьму, не осквернив святости места.

Я шагнул на паперть, сжимая трость.

Переступив порог, я осенил себя крестным знамением. Толстой, крякнув, эхом повторил жест, наморщив широкий лоб в благочестивом усердии, и мы шагнули внутрь.

Троицкий собор — это грандиозное детище Ивана Старова, задуманное как лифт для духа в небеса. Он был наполнен тяжелым и каким-то болезненным полумраком. Величие здесь умирало. Стены покрывала жирная копоть, превращая сияющий мрамор в грязный известняк. Уникальные полотна, а я узнал кисть Рубенса и Ван Дейка, царские подарки Екатерины, смотрели сквозь траурную вуаль налета. Лики святых проступали из мути с немым укором.

Мы двигались по центральному нефу, стараясь не нарушать тишину стуком каблуков. Храм был пуст, только в боковом приделе какая-то старушка, шаркая, поправляла свечи у аналоя.

— Вентиляция мертва, — шепнул я, сканируя взглядом барабан купола.

Окна-продухи наверху были либо слишком узки, либо забиты наглухо. Тяги ноль. Продукты сгорания от тысяч свечей поднимались вверх, остывали и оседали сажей, медленно удушая здание.

— Что вы говорите? — переспросил идущий рядом митрополит.

— Говорю, душно собору, Владыка. Ему нечем дышать.

Мы встали под центральным сводом. Над головами нависали чудовищные бронзовые паникадила, подвешенные на цепях такой толщины, что ими можно было якорить фрегаты. Конструкции богатые, массивные, при этом безнадежно устаревшие.

— Процедура розжига? — я кивнул на люстру.

— Механическая, — так же тихо отозвался Амвросий. — Лебедки под сводами. Дюжина монахов на воротах, скрип, скрежет, паникадило ползет вниз. Потом суета служки с лестницами, замена огарков. Долго, шумно. И воск… капает прямо на молящихся.

Да уж. Картина вырисовывалась удручающая. Грохот цепей и воск за шиворот убивали любую литургическую торжественность.

В правом приделе, за кованой решеткой, покоилась главная святыня — серебряная рака Александра Невского. Полторы тонны благородного металла, шедевр барокко. Но без должного света серебро выглядело свинцом. Оно не сияло, спало мертвым сном.

Однако главной проблемой был купол.

Встав в эпицентре, под самым сводом, я задрал голову. Сейчас, когда солнце било в окна барабана, там еще теплилась жизнь. Но воображение легко дорисовало картину вечерней службы.

Бездна.

Нижний свет свечей просто не добивал до верха, тонул в кубометрах пространства. Купол, призванный символизировать Небеса, превращался в черную дыру, давящую на прихожан.

— Видите? — прошелестел голос Амвросия. — Там — тьма. Мы молимся в пещере, а не в доме Божьем.

Я кивнул. Диагноз ясен, но лечение ускользало.

Я перебирал варианты. Свечи? Нельзя. Масло? Лампы Арганда дают отличный поток, но обслуживание на такой высоте превратится в логистический ад. Каждый день гонять верхолазов — опасно, опускать люстры — шумно. Газ? Рано, да и рвануть может так, что от Лавры останется только воронка. Прости, Господи.

Зеркала? Рефлекторы в карнизе? Красиво, но хватит ли мощности отраженного луча? Серебро темнеет, медь окисляется. Кто будет полировать километры поверхности? Пневматика? Сложно. Одной поломки хватит для полного блэкаута.

Груз ответственности ощутимо лег на плечи. Это не ювелирная шкатулка и не механическая блоха. Это огромный, сложный организм. Ошибка здесь будет стоить репутации. И, если верить митрополиту, то и души.

— Владыка, — я повернулся к Амвросию. — Я вижу проблему, даже предполагаю пути решения. Но…

Я сделал паузу, подбирая формулировку.

— Задача не решается кавалерийским наскоком. Мне нужно время. Просчитать проверить, замерить. Чуда «прямо сейчас» не обещаю.

Митрополит встретил мой взгляд спокойно. Радовало, что на лице не читалось разочарование, там скорее уважение к профессиональной осторожности.

— Спешка нужна при ловле блох, мастер. А здесь мы ловим свет. Думайте. Считайте. Ризница в вашем распоряжении.

Толстой, с интересом инженера-артиллериста изучавший своды, подошел к нам, размашисто перекрестившись на образ Спасителя.

— Григорий, глянь на цепи, — шепнул он. — В палец толщиной. Если такая махина рухнет…

— Не рухнет, — отрезал я. — Но мы их демонтируем. Если я возьмусь.

— Если? — граф поднял бровь.

— Если придумаю, как сделать это, не превратив храм в заводской цех.

Отвесив поклон алтарю, мы двинулись к выходу. Спиной я чувствовал тяжелый взгляд темного купола. Он бросал вызов: «Попробуй. Попробуй победить вековую тьму».

На паперти пришлось зажмуриться от яркого солнца. В голове царил творческий хаос: схемы, чертежи, сомнения — все смешалось в кучу.

В покоях митрополита атмосфера неуловимо изменилась. Светский раут закончился. Амвросий выглядел уставшим и удовлетворенным. Он опустился в кресло. Зерно посеяно, оставалось ждать всходов.

— Благодарю вас, мастер. — Он кивнул своим мыслям. — Вижу, суть проблемы вы уловили. Это послушание особого рода.

По знаку владыки иеромонах бесшумной тенью скользнул к книжному шкафу, извлек увесистый том в потертой коже с медными застежками и с поклоном вручил его патрону.

— Примите это, Григорий. В знак доверия и как пищу для ума.

Приняв фолиант, я прикинул его немалый вес. Пахло кожей. Золотое тиснение на корешке заставило сердце забиться быстрее: «Ars Magna Lucis et Umbrae» — «Великое искусство света и тени». Афанасий Кирхер. Фундаментальный труд семнадцатого века. Я осторожно откинул обложку. Пожелтевшие страницы пестрели гравюрами: чертежи камер-обскур, схемы рефракции, конструкции зеркал.

Едва сдержал присвист. Настоящее сокровище, библиографический единорог, за которого любой историк науки в моем времени продал бы душу.

— Знания — тоже дар Божий, — заметил митрополит, перехватив мой горящий взгляд. — Церковь хранит их не для того, чтобы прятать под спудом, а чтобы в нужный час они послужили людям. Изучите. Возможно, старые иезуиты знали то, что мы успели забыть.

Аванс был щедрым. Владыка платил мудростью веков.

Затем Амвросий переключил внимание на Толстого. Из шкатулки на столе появился небольшой образ в серебре.

— А вам, Федор Иванович… Примите святого Георгия Победоносца. Покровителя воинства.

Граф принял дар, бережно приложившись к окладу.

— Пусть хранит вас. И напоминает: истинная победа — это победа над собой. Над собственным гневом. Меч ваш должен служить защите, а не мести.

Толстой поклонился, прижав икону к груди, лицо его было серьезным.

— Благодарю, Владыка. Постараюсь соответствовать.

— Ступайте с миром. И да поможет вам Бог.

Секретарь проводил нас до ворот, где, щурясь на солнце, клевал носом на козлах Иван. При виде нас, он мгновенно подобрался. Хлопнула дверца, отсекая монастырскую тишину, и я скомандовал: «Трогай!».

На границе сознания мелькала мысль о том, что было немного странно то, как митрополит из ряда недоброжелателей, в которых я зря, наверное, его записал, переметнулся в ряд противоположный. Странно все это. Искать подвох? Слишком мало информации. Но этот заказ поражал воображение.

Колеса загрохотали по брусчатке, возвращая нас из мира горнего в суетный мир дольний.

Толстой молчал, уставившись в окно и вертя в руках подарок. Если в храме величие момента давило на него, то теперь, на воле, натура требовала выхода.

Граф резко развернулся всем корпусом.

— Григорий, ты хоть понимаешь, в какой хм… вписался?

— Вы о рисках, Федор Иванович?

— О них, родимых. — Он мотнул головой в сторону удаляющейся Лавры. — Это тебе не шкатулка для императрицы и не побрякушка для княгини. Это собор. Громадина. Высоту купола оценил? Саженей тридцать, не меньше. Как ты туда полезешь? Как свет доставишь?

Брови графа сошлись на переносице.

— И черт бы с ней, с высотой. Дело в людях. Ты ж пообещаешь убрать копоть, изменить освещение. Но представляешь, что запоют попы? Что скажет народ? Ты вопрешься в алтарь со своими новинками. Я тебя знаю, ты не удержишься. Для тебя это наука. Для них — бесовщина. «Антихристова механика».

Он сверлил меня взглядом.

— По тонкому льду ходишь, мастер. Пойдет что-то не так… Упадет железка, не дай Бог, или искра проскочит… Тебя толпа разорвет. Фанатики страшнее… эх…

Возразить было нечего. Риск колоссальный. Я вторгался на территорию, где законы Ньютона пасовали перед догматами веры.

— Объем работ представляешь? — не унимался граф. — А митрополит ждет чуда. И если чуда не случится — крайним будешь ты.

Он откинулся на спинку сиденья, выдохнув:

— Неужели возьмешься, Григорий? Всерьез? Разве возможно провернуть такое, не сломав чего-то главного?

За окном проплывали дома, церкви, мосты — Петербург жил своей рутиной. Готового ответа у меня не было, но профессиональный азарт ювелира боролся с чувством самосохранения.