Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 20

Весна 1809 г.

Париж, усадьба Мальмезон.

Май в Мальмезоне выдался прохладным. Тусклое солнце, с трудом пробившееся сквозь плотный туман, высветило розарий — главную страсть и гордость Императрицы.

Скрывая лицо под широкими полями соломенной шляпы от взглядов челяди, Жозефина шла по аллее. Кашемировая накидка, наброшенная поверх простого муслина, плохо справлялась с ознобом. У куста редкой дамасской розы шаг ее сбился. Зеленые, сжатые в кулак бутоны напоминали дефектные отливки, будто лишенные жизни. Она коснулась одного из них пальцем в лайковой перчатке, проверяя на прочность, как ювелир, оценивающий фальшивый камень.

— Опаздывают, Клер, — бросила она через плечо мадам де Ремюза, семенившей следом с инструментами. — В прошлом году в это время они цвели. А сейчас… боятся распускаться.

— Весна поздняя, Ваше Величество, — голос наперсницы звучал мягко. — Ночи еще морозные. Им требуется время.

— Время… — горьким эхом отозвалась Жозефина. — Если они не запустятся сейчас, то пропадут.

В этой женщине, несмотря на годы парижского лоска, все еще жила суеверная креолка с Мартиники. Она рассматривала окружение на предмет знаков с упорством параноика: трещина на фарфоре, траектория полета вороны, оттенок облаков — всё складывалось в уравнение беды. И этот отказ роз цвести, казался ей фатальным нарушением, неким предзнаменованием. Удача отворачивалась от нее.

Рука скользнула в глубокий карман накидки, нащупывая колоду. Ее тайный порок — попытка узнать будущее с помощью случайных чисел. Карты зашуршали, перетасовываясь нервными, резкими рывками. Одна из них, вырвавшись из дрогнувших пальцев, спланировала вниз.

Пиковая дама.

Жозефина вздрогнула, глядя, как карта легла лицом вверх. Черный силуэт на белом гравии смотрелся как дыра в ткани мироздания, глядящая на императрицу холодным взглядом.

— Бедствие, — прошептала она побелевшими губами. — Опять она. Соперница. Враг у ворот.

Она была известна. Екатерина Павловна. «Сирена», русская великая княжна, чье имя гремело от парижских прачечных до кабинетов Талейрана. Ее муж, ее божество и ее главный палач, вел переговоры о покупке царской «утробы». Ему требовался наследник, чтобы создать фундамент своей империи, которая пока держалась лишь на артиллерийских расчетах и корсиканской удаче.

Почва под ногами Жозефины стала зыбкой, как болото. Каждое донесение из Вены, где сейчас находилась ставка Императора, ожидалось с нервозностью. Развод. Это слово висело в воздухе. Она чувствовала себя бракованной деталью в огромном государственном механизме. Трон вибрировал, готовый сбросить ее.

— Это случайность, Ваше Величество, — попыталась подбодрить мадам де Ремюза, поднимая зловещий картон и стряхивая пыль. — Не стоит перегружать себя дурными смыслами.

— Карты не умеют лгать, Клер, у них нет мотивов. Лгут люди. Дипломаты, министры, мужья… Карты показывают пути.

Она двинулась дальше, механически проверяя подвязки на кустах. Она размышляла. Там, в ледяном Петербурге, решалось ее будущее. Если Александр подпишет контракт с корсиканцем… Жозефина Богарне станет мусором. «Старой женой». Бесплодной смоковницей, подлежащей вырубке.

Внезапно послышался странный звук.

Дробный, нарастающий стук копыт, ритм галопа, который невозможно спутать с праздным выездом. Так не ездят гости с визитом вежливости. Так загоняют лошадей курьеры, когда вести в их сумке жгут сильнее огня.

Жозефина вцепилась в шаль. Она резко развернулась на каблуках. По главной каштановой аллее, поднимая шлейф пыли, к дворцу несся всадник в дорожном плаще. Лошадь работала на пределе, бока вздымались кузнечными мехами, пена срывалась с губ, храп перекрывал шум ветра. Всадник выжимал из животного последние силы.

— Срочная почта, — выдохнула Жозефина, и рука дернулась к шее, где билась жилка, готовая лопнуть от давления.

Она смотрела на приближающегося курьера, как приговоренный смотрит на опускающийся топор, и молилась всем известным богам, чтобы новость была хотя бы не смертельной. Императрица засеменила в будуар.

Аромат роз, служивший Жозефине утешением, сегодня стал приторным, почти трупным запахом увядания. Императрица стояла у инкрустированного столика, вцепившись в батистовый платок.

Массивные створки дверей разошлись. Мажордом впустил гостя. Курьер выглядел призраком, восставшим из дорожной пыли: серая грязь европейских трактов въелась в складки плаща, высокие сапоги потеряли цвет.

В руках, затянутых в жесткие краги, он сжимал пакет с тяжелыми сургучными наплывами и ящик. Грубый, темного дерева, сбитый на совесть и окантованный латунью. Этот предмет смотрелся чужеродно среди шелка и золоченой бронзы.

— Ваше Императорское Величество. — Поклон был глубок. — Депеша от господина посла.

Жозефина сделала шаг вперед, преодолевая слабость в ногах. Она была готова.

— Давайте.

Орел с короной на печати Коленкура смотрел с хитринкой. Курьер водрузил ящик на полированную столешницу, звякнув латунью о дерево, и, отбив еще один поклон, исчез, оставив хозяйку Мальмезона наедине с посланием. Мадам де Ремюза мгновенно слилась с тенями в углу, став незаметной частью интерьера.

Императрица приблизилась к окну, ловя свет. Руки предательски дрожали — постыдная слабость для той, кто носит корону, но естественная реакция для женщины, чей мир висит на волоске.

Сургуч сломался.

Плотная бумага развернулась. Почерк Коленкура — бисерный, лишенный эмоций — выстроился в безупречные шеренги дипломатической вежливости. Жозефина скользила взглядом по строкам, отцеживая пустую воду светских новостей о петербургской погоде и здоровье Марии Федоровны. Ей не нужны были реверансы. Ей нужна была правда, спрятанная за частоколом этикета.

«…вынуждены констатировать, что интересы династии Романовых направлены в иное русло».

Взгляд выхватил главное. Абзац, который стоил больше, чем вся Великая Армия.

«…великая княжна Екатерина Павловна, по воле брата, выйдет замуж за Его Высочество принцем Георгом Ольденбургским. Церемония уже назначена… вопрос о переезде в Париж закрыт».

Буквы поплыли перед глазами, распадаясь на бессмысленные пятна. Выйдет замуж. Русская гордячка предпочла немецкого принца ложу властелина Европы. Наполеон получил отказ.

— Боже… — выдох получился сиплым.

Пол ушел из-под ног. Клер де Ремюза подбежала и подхватила госпожу под локоть, не давая упасть.

— Мадам! Вам дурно?

— Нет. — Жозефина отмахнулась, и на лице ее проступила слабая, почти безумная улыбка облегчения. — Мне… мне хорошо, Клер. Она выйдет замуж. Слышишь? Русская княжна выйдет замуж!

Письмо было прижато к груди, словно любовная записка от юного любовника.

— Угроза миновала. Она не сядет на мой трон. Наполеон останется со мной. У него нет выбора. Пока нет.

Нервное напряжение, копившееся месяцами, прорвало ее. Слезы хлынули потоком, смывая пудру. Это была передышка перед новой битвой. Корсиканец найдет другую — австриячку, саксонку, любую утробу, способную дать ему наследника. Но сегодня, в этот конкретный час, победа осталась за Жозефиной.

Она смеялась и плакала, промокая глаза платком, пока не проявилось усталое любопытство. В письме оставался постскриптум.

«В знак преданности… посылаю Вашему Величеству дар. Работа удивительного русского мастера, чье имя ныне гремит на Севере. Его зовут Саламандра. Он создает вещи, обладающие душой. В ящике — „Зеркало Судьбы“. Говорят, оно показывает истину тем, кто умеет ждать света».

Взгляд Императрицы упал на деревянный ящик. Посылка из варварской страны, от мастера с пугающим, огненным именем.

— Зеркало Судьбы… — задумчиво произнесла она, пробуя слова на вкус. — Претенциозно.

Страх уступил место женскому любопытству. Она подошла к столу и провела ладонью по шершавой крышке.

— Открой, Клер.

Ножницы клацнули, перерезая бечевку. Сургуч брызнул красными осколками. Крышка поднялась, открывая нутро, выстланное плотной серой тканью.

В глубине лежал предмет, укутанный, словно младенец.

Сердце кольнуло дурным предчувствием. Коленкур хитер, как лис. Не намек ли это? Не насмешка ли?

— Доставай, — шепот был едва слышен.

Мадам де Ремюза извлекла дар и, откинув ткань, положила его на стол. Шелк соскользнул, обнажая суть.

Черный диск. Идеальный круг, оправленный в тусклое золото.

Жозефина отшатнулась. Первая мысль: траур. Черное зеркало. Атрибут вдовы или покойника. Радость от письма мгновенно выцвела, сменившись суеверным ужасом.

Она смотрела в эту гладкую поверхность, в которой не отражалось ничего, кроме потолка и смутной тени ее собственного страха. Бездна. Абсолютная пустота, заключенная в камень.

— Что это? — голос ее дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Зачем он прислал мне этот мрак?

Взгляд Императрицы тонул в черном диске, затягиваемый гравитацией идеальной полировки. Не стекло, не металл — обсидиан. Кровь земли, застывшая на ледяном ветру, вулканическое стекло, рожденное в агонии огня.

— Ваше Величество, — мадам де Ремюза отшатнулась, пальцы судорожно стиснули нательный крест, спрятанный в декольте. — Не касайтесь. В таких вещах живут тени. Это… от лукавого. Дурной знак.

Страх компаньонки только усилил ее эмоции. Дочь Мартиники, вскормленная сказками старой няньки-креолки о духах вуду и знамениях, верила в приметы истовее, чем в государственные декреты. Черное — цвет утраты. Цвет вдовства.

— Зачем Коленкур прислал мне тьму? — повторила она. — Неужели это намек на траур?

Война не щадит императоров. Шальная пуля, ядро, болотная лихорадка… Смерть всегда дышала ему в затылок. Неужели этот черный глаз — вестник конца?

Но логика вступила в бой с суеверным ужасом. Коленкур — карьерист до мозга костей, царедворец, дрожащий за свое место. Отправить Императрице проклятие, рискуя головой и положением? Немыслимо.

— Нет, Клер. — Голос Жозефины окреп, хотя внутри все еще дрожала от страха. — Посол не самоубийца. Он назвал это «Зеркалом Судьбы». Инструментом истины. Возможно, истина и должна рождаться из тьмы.

Пальцы в тонкой лайке коснулись золотого обода. Металл хранил тепло майского солнца, но сам камень дышал могильным холодом. Тяжесть предмета оказалась обманчивой.

Стоило поднести его к лицу, как из антрацитовой глубины глянул призрак. Бледная кожа, испуг, застывший в расширенных зрачках, и беспощадная сетка морщин, которую обычное зеркало порой милосердно скрадывало. В черной воде камня, отражалась увядающая женщина, проигрывающая войну со временем. Красота осыпалась, как лепестки тех самых роз в саду, и вместе с ней уходила любовь Бонапарта.

Жозефина резко опустила руку.

— Записка, — Клер подняла с ковра выпавший клочок бумаги.

Никаких вензелей, никакой гербовой пышности. Почерк чужой — резкий, угловатый, летящий.

«Свет рождает тень, но и тень хранит свет. Поймайте луч солнца, Ваше Величество. И вы увидите того, кто всегда с вами, пока светит солнце».

— Поймать луч… — задумчиво повторила она. — Больше похоже на эксперимент, чем на гадание.

Солнце, клонившееся к закату, висело над кронами парка, заливая будуар янтарным медом. Пылинки танцевали в косых столбах света, пробивающихся сквозь окна.

— Зашторь окна, Клер. Оставь только щель.

— Мадам?

— Я сказала.

Бархат портьер отсек внешний мир, погрузив будуар в полумрак. Лишь узкое лезвие света, яркое и плотное, прорезало комнату, упираясь в светлый гобелен на стене.

Жозефина шагнула к этому лучу. Сердце сбилось с ритма, возвращая ее в детство, в ночи святочных гаданий. Что покажет русский обсидиан? Будущее? Или одиночество?

Черная поверхность перехватила поток света.

Поначалу ничего не происходило. Просто яркий, слепящий зайчик метнулся по потолку, скользнул по лепнине, не находя покоя.

— Пустышка, — выдохнула Клер с разочарованием и облегчением. — Просто полированный камень.

Жозефина медленно поворачивала тяжелый диск, нащупывая нужный угол атаки, словно артиллерист наводит прицел. «Поймайте луч», так написал мастер.

И вдруг бесформенное пятно на стене дрогнуло.

Свет перестал быть хаотичным. Он начал структурироваться, сжиматься и растягиваться, повинуясь невидимой огранке камня. Неровности поверхности, незаметные глазу, начали преломлять лучи, формируя сложнейший узор. Черный камень заработал.

Линии света изгибались, сплетаясь в узор, наливаясь четкостью и объемом. На стене проступал рисунок, сотканный из чистого сияния, невозможный, живой.

Жозефина забыла, как дышать. Узор сложился в образ, от которого сердце билось все чаще и чаще.

Аморфное пятно на гобелене сжалось, налилось. Световые лучи, преломленные сложнейшей микрорельефной гравировкой, нарисовали профиль, узнаваемый каждым солдатом Европы.

Наполеон.

Римский цезарь в лавровом венке, но не застывший в мертвой бронзе, а живой, вибрирующий, сотканный из чистой энергии солнца. Казалось, он вот-вот повернет голову, и этот взгляд испепелит или наградит.

— Боже… — рука Жозефины сама легла на грудь, пытаясь унять колотившееся сердце. — Чудо…

Страх, сковывавший легкие, испарился, выжженный этим сиянием. Черный обсидиан, пугавший могильным холодом, оказался сосудом для света. «Пока светит солнце…». Русский мастер не солгал. Он подарил ей надежду.

— Клер! — голос Императрицы зазвенел. — Ленорман ко мне. Сию минуту.

Десять минут спустя тяжелые двери отворились. Мария Анна Ленорман вошла в будуар так, как входила в историю — уверенно, тяжело, неся перед собой свою тучную фигуру и репутацию главной сивиллы Парижа. Ее взгляд привык видеть то, что скрыто за парадными мундирами и корсетами. Но Жозефина верила ей безоговорочно: именно эта женщина предрекла корону вдове казненного генерала, когда весь мир сходил с ума в революционном огне.

— Смотри, Мария. — Императрица указала на стену дрожащей от возбуждения рукой. — Читай.

Ленорман приблизилась. Ее взгляд уперся в световую проекцию. Ее лицо дрогнуло.

— Император… — выдохнула она. — Сотканный из света. Сильный знак, Ваше Величество. Солнце на его стороне. Его зенит еще не пройден.

— Значит, развода не будет? — Жозефина подалась вперед, жадно ловя каждое слово. — Мы останемся вместе?

Гадалка не ответила. Она посмотрела на черный диск, поймавший луч. Ее рука зависла над обсидианом, не касаясь поверхности, словно ощупывая. Ее пальцы скрючились, как от ожога.

— Свет чист, — голос Ленорман звучал так, будто доносился со дна колодца. — Но тень…

Она подняла тяжелые веки на хозяйку Мальмезона.

— Чья это работа?

— Русский мастер. Саламандра.

— Саламандра… — Ленорман покачала головой, пробуя слово на вкус. — Дух огня, живущий в пламени. Опасное имя.

Она прикрыла глаза, втягивая носом воздух.

— Этот человек… Он не служит никому, кроме своего ремесла. Но его ремесло стоит на грани. Одной рукой он дарит свет, другой — нет.

— Окстись, Мария! — Жозефина побледнела. — Он всего лишь ювелир. Создатель дорогих игрушек.

— Игрушки бывают разными, мадам. Бойтесь его даров. Они могут оказаться острее стилетов. Он держит нить, что тянется прямиком к сердцу Императора.

— Довольно! — оборвала ее Жозефина. — Я не желаю слушать этот бред. Это добрый знак. Коленкур прислал его как утешение!

— Коленкур — дипломат, он видит только бумаги.

Ленорман прищурилась.

— Задобрите его. Если этот мастер способен заключать солнце в камень, он слишком силен, чтобы гулять на воле. Сделайте его другом. Или врагом, запертым в золотой клетке. Но не упускайте из виду. Это лишняя карта в колоде.

Гадалка удалилась. Она умела пользоваться паранойей своей клиентки. Это ее хлеб.

Жозефина осталась одна. Она вновь взглянула на профиль Наполеона. Он все так же сиял на стене, но теперь в этом совершенстве чудилось нечто мрачное.

Императрица выхватила лист с личным вензелем. Перо заскрипело по бумаге, оставляя резкие, быстрые росчерки.

«Мастер Саламандра. Ваш дар тронул мое сердце. Вы сотворили невозможное…»

Слова благодарности лились на бумагу. Нужно обезвредить угрозу. Нужно купить лояльность.

Из потайного ящика шкатулки она извлекла бархатный футляр. Золотая медаль «За покровительство искусствам». Тяжелый кругляш с профилем Бонапарта.

— Пусть это будет авансом, — решила она. — Золото успокаивает амбиции.

Медаль скользнула в пакет с письмом.

Второй лист был тонким, полупрозрачным — для дипломатических депеш. Перо теперь двигалось иначе: отрывисто, без витиеватых комплиментов.

«Коленкур. Этот мастер опасен. Держите его на виду. Знайте каждый его вдох. И, при первой возможности… доставьте его в Париж. Здесь, под моим надзором, его талант послужит Франции. А если он откажется… Сделайте так, чтобы он не смог навредить Империи».

Личная печать впечаталась в сургуч, навсегда закрывая тему.

— Клер!

Наперсница возникла на пороге мгновенно.

— Передай это курьеру. Пусть скачет обратно. Сию минуту.

— Но он едва держится на ногах, мадам! И лошади загнанны…

— Дать свежих лошадей. Это вопрос государственной важности.

Час спустя двор Мальмезона огласился дробным стуком копыт. Новый гонец растворился в ночи, увозя в седельной сумке две судьбы. Одну — смазанную лестью и золотом. Другую — подписанную страхом.

Жозефина стояла у окна, глядя в темноту парка. Солнце село, и профиль Наполеона на стене погас, вернувшись в небытие.

Она провела ладонью по холодному камню. Она везде видела мистицизм. Уж такая она есть.

— Ты мой, — прошептала она в пустоту. — И никто тебя не отнимет. Ни русская княжна, ни русский чернокнижник.