Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 13

Мягкое покачивание кареты убаюкивало. Перед глазами все еще стояла громада собора, пропитанная запахом ладана. Фасады Невского проспекта плыли за окном, но внутренний взор рисовал лишь темный купол, который мне предстояло заставить сиять.

Я не отвечал Толстому. И он, покачав головой, уставился в окно.

Затея граничила с безумием. Вознести свет на тридцать саженей, извести вековую копоть, соблюсти строгий канон. Благоразумный мастер, сославшись на занятость или немощь, перекрестился бы и отступил, однако во мне взыграл ювелир. Кровь будоражил азарт — вызов брошен. Высота, тьма, косность мышления воспринимались как вводные данные в сложном уравнении. А любые ограничения существуют единственно для того, чтобы находить изящные способы их обойти.

Сидевший напротив граф Толстой, скрестив руки на груди, перестал пялится в окно и стал хмуро изучал носки своих сапог. Встреча в Лавре произвела на него впечатление, впрочем, отличное от моих ожиданий. Там, где я разворачивал чертежи, ему мерещились костры инквизиции.

— Федор Иванович, — окликнул я спутника. — Есть еще одно дело. На Петергофской дороге. Гранильная фабрика. Планирую навестить управляющего, господина Боттома. Составите компанию?

Толстой вскинул голову:

— Боттом? Тот англичанин, что ворочает булыжниками? — на его лице отразилась гримаса скуки. — Нет, Григорий, уволь. Полдня в молитвах и высоких материях истощили мое терпение. Душа требует дела. Земного и понятного.

Выпрямившись, он вновь обрел привычный вид.

— Пока ты камешки перебираешь да со свечками возишься, нас могут обокрасть. Охрана, Григорий. Гарнизон. Я обещал тебе крепость — получишь цитадель.

Костяшки его пальцев стукнули по стенке кареты.

— Иван, тормози у Синего моста!

— Куда вы, Федор Иванович? — поинтересовался я.

— В казармы, — бросил он, нахлобучивая шляпу. — Или к «Якорю», выцеплять отставных гренадеров. Мне требуются люди. Мужиков с вилами оставим для потешных боев, мне необходимы солдаты. Псы войны, нюхавшие порох и знающие цену крови.

Дверца распахнулась, впуская в салон шум улицы.

— Наберу тебе целый полк, — усмехнулся граф. — Чтоб ни одна мышь не проскочила. Будешь спать спокойно, как у Христа за пазухой. Твоя Варвара, при всем моем почтении, в караульной службе смыслит примерно столько же, сколько я в вышивании.

— Казны на полк не хватит, — улыбнулся я. — Договор был на два десятка. И исключите пьяниц.

— Двадцать… — отмахнулся он. — Жадность до добра не доведет, мастер. Жизнь стоит дороже золота. Ладно, начнем с двадцати, дальше видно будет.

Несмотря на комплекцию, он легко выпрыгнул на брусчатку. Одернул одежду.

— Бывай.

— Удачи, «комендант».

Толстой размашисто зашагал по набережной Мойки; прохожие, чувствуя исходящую от него мощь, почтительно уступали дорогу. Глядя ему вслед, я поймал себя на мысли: с таким титаном действительно спокойнее. Он прикроет тылы, позволив мне и дальше смотреть на звезды.

Иван повернулся ко мне с вопросом на лице.

— На гранильную, Ваня. К Боттому.

Путь предстоял неблизкий. Гранильная фабрика располагалась за городской чертой, что дарило мне ценный ресурс — время на размышления.

Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдал, как карета пересекает заставу. Каменные тиски города разжались. Справа, за частоколом стволов, угадывалась гладь Финского залива. Слева потянулись дачи вельмож — Шереметевых, Нарышкиных, Строгановых. Роскошные парки, мраморные изваяния, ажурные беседки — здесь обитала власть, спаянная с большими деньгами.

Мои мысли, однако, занимал совсем другой персонаж.

Александр Иосифович Боттом. Человек-энциклопедия в мире минералов. Управляющий фабрикой, поставщик Двора и хитрый лис, способный разглядеть сокровище в куче щебня.

Интересно, он прислал письмо. «Камень-загадка». Что за этим кроется? Купеческая хитрость, чтобы набить цену? Вряд ли. Боттом слишком прагматичен для дешевых трюков. Пометка «не для всех» в его случае гарантирует наличие редчайшего экземпляра.

Я начал перебирать варианты. Уникальный турмалин? Александрит? Или может что-то совсем не связанное с камнями? Последнее маловероятно.

Под колесами шуршала укатанная дорога. Заходящее солнце заливало небо багровым, превращая мелькающие за окном деревья в темные силуэты. Пальцы сами собой сжались на голове саламандры, венчающей мою трость. Где-то под ребрами ворочалось забытое чувство предвкушения: поездка за камнем служила лишь предлогом, впереди маячила тайна.

В девятнадцатом веке, где история уже написана в учебниках, для меня остается слишком мало загадок. Геология же — книга без последней страницы. И порой в ней попадаются главы, начертанные невидимыми чернилами.

Фабрика была шумной — так звучит стихия, укрощенная мастерами. В отличие от беспорядочной городской суеты, здесь царил жесткий производственный ритм: вода, обрушиваясь на лопасти огромных колес, вращала валы, заставляя землю под ногами жалобно подрагивать. Визг пил и скрежет шлифовальных кругов не оставляли сомнений: место это не для изящных дамских колечек, здесь тешут камень для императорских дворцов.

Оставив Ваню успокаивать всхрапнувших лошадей, я направился к конторе управляющего.

За толстыми стенами грохот сменился уютным ворчанием. Кабинет Александра Иосифовича Боттома походил на пещеру Али-Бабы, которую практичный хозяин решил приспособить под научные нужды. Вдоль стен высились массивные дубовые шкафы; за их мутноватыми стеклами мерцали сокровища недр — друзы горного хрусталя размером с человеческую голову, спилы агата с причудливыми пейзажами и малахитовые глыбы, напоминающие застывшую зеленую пену. Карты Урала и Алтая, развешанные в простенках, пестрели пометками.

Навстречу из-за стола, заваленного образцами породы, поднялся хозяин. Сухопарый, подтянутый, с аккуратно подстриженными на английский манер седыми бакенбардами, Александр Иосифович являл собой образец служебного рвения. Англичанин по крови, он давно стал русским по духу и хватке.

— Мастер Саламандра! — в радушном приветствии отчетливо прозвучал интерес. — Рад, что вы нашли время навестить.

Указав жестом на глубокое кожаное кресло, он добавил:

— Присаживайтесь. С залива дует, погода… Прикажу подать чаю?

— Благодарю, Александр Иосифович.

Беседа потекла по установленному этикетом руслу. Переходить к делу с порога — дурной тон, поэтому мы обсудили цены на малахит, взлетевшие из-за войны и перебоев с обозами. Боттом посетовал на дефицит настоящих мастеров, чувствующих душу камня, а не просто пилящих его по линейке, и пожаловался на капризы Двора.

— Императрица желает чашу из цельного куска яшмы, — ворчал он, выпуская клубы ароматного дыма. — Где же взять такой монолит без единой трещины? Природа, увы, по высочайшим указам не работает.

Кивая в такт его словам, я отмечал, как внимательно он меня изучает. Боттом будто прощупывал глубину моего кошелька. Слухи о моих успехах — аукцион у Волконской, дар Церкви — явно дошли и до Петергофской дороги. Во мне он видел клиента, способного щедро платить за редкости.

— Вы, Григорий Пантелеевич, человек новый, хваткий, — заметил он. — Ваш стиль отличается смелостью. Там, где мои мастера-консерваторы держатся за классику, вы не боитесь экспериментировать.

— Время требует новых форм, — уклончиво ответил я.

— Возможно. И именно поэтому я решил пригласить именно вас.

Тон управляющего изменился. Светская вальяжность слетела. Он будто жаждал похвастаться находкой, но опасался продешевить.

— Камень с Урала, с реки Бобровки. — бормотал он. — Старатели наткнулись на жилу случайно, промывая золото. Принесли мне горсть, полагая, что это хризолиты или негодные изумруды. Однако здесь… случай особый. Казус природы.

Выдвинув ящик стола, он извлек небольшую потертую шкатулку. Поставив ее передо мной, Боттом не спешил убирать руку с крышки.

— Мои огранщики боятся к нему подступиться. Твердят, что он «сыплется» — хрупкий, капризный, в трещинах. Ценности они не видят. Я же… Мне кажется, только человек с вашим чутьем сумеет его понять.

Крышка медленно поднялась.

Я невольно подался вперед.

На белом атласе покоился неограненный камень неправильной формы, голыш размером с голубиное яйцо. Он сиял собственным, внутренним светом. Его зелень разительно отличалась и от холода изумруда, и от мути малахита. Насыщенный оттенок напоминал молодую весеннюю траву, пробивающуюся сквозь снег.

Даже здесь, в полумраке кабинета, вдали от окна, минерал жил. Дыхание перехватило: в глубине кристалла вспыхивали и гасли золотистые искры, будто внутри кто-то запер солнечный луч.

Прищурившись, Боттом ждал моей реакции. Сам не понимая до конца, чем владеет, он чувствовал, что держит в руках сокровище, и теперь желал проверить — увижу ли это сокровище я.

— Позволите? — несмотря на легкое волнение, я старался не показать виду.

Боттом кивнул, его плечи напряглись. Он следил за каждым моим движением, подобно коршуну, готовому защищать добычу.

Тяжелый груз лег в ладонь. Матовая поверхность скрывала внутреннее сияние, пробивающееся даже сквозь природную шероховатость. Из жилетного кармана появилась лупа в латунной оправе.

Мир сузился до размеров окуляра.

Взгляд провалился в зеленую бездну. Словно смотришь в гущу весеннего леса, пронизанного полуденным солнцем: цвет настолько густой и насыщенный, что кажется осязаемым. Однако главное сокровище таилось глубже.

В самой сердцевине кристалла, в изумрудной толще, расходился пучок тончайших, изогнутых золотых нитей. Хвост кометы или грива сказочного коня, развевающаяся на ветру. Биссолит. Волокнистый асбест. Ювелиры будущего назовут это «конским хвостом». Вместо дефекта, грязи или трещины, я видел уникальную метрику, знак качества, безошибочно отличающий уральский феномен от любой подделки или африканского аналога.

Сердце забилось чуть быстрее.

Демантоид. «Алмазоподобный». Король гранатов.

Стоило чуть повернуть камень к свету, как зеленая бездна взорвалась. Луч, проникнув внутрь, расщепился на тысячи искр — красных, синих, оранжевых. Они вспыхивали и гасли, переливаясь подобно радужной пленке масла на воде, но ярче, чище, злее. Дисперсия превышала алмазную. Камень горел самой жизнью.

В моем времени за такой экземпляр — с голубиное яйцо, насыщенного цвета, с идеальным «хвостом» — коллекционеры перегрызли бы друг другу глотки. Его стоимость равнялась бы особняку на Английской набережной, или даже бюджету небольшой области.

Здесь же, в 1809 году, он оставался никем. Безымянный уродец. «Мягкий изумруд». «Странный хризолит». Камни подобного рода выбрасывали в отвалы, не умея гранить мягкую, крошащуюся под резцом породу.

Я держал в руках состояние. Легенду.

Хотелось сжать пальцы, но напротив сидел хищник. Боттом — купец до мозга костей. Улови он хоть искру подлинного интереса, заподозри, что я владею тайным знанием — цена взлетит до небес. Он не продаст. Спрячет в самый дальний сейф и затаится.

Сейчас требовалось сыграть лучшую роль в жизни. Лицо, повинуясь воле, застыло маской скучающего сноба. Лупа опустилась на стол подчеркнуто медленно, лениво.

— Любопытно, — процедил я, возвращая камень в шкатулку с брезгливостью, словно касался слизняка. — Но… мутноват.

Взгляд демонстративно скользнул к окну, где рабочие уныло катили тачку с пустой породой.

— И включения… — продолжил я, игнорируя Боттома. — Весь в иглах. Грязный. Вы же видите, Александр Иосифович. Брак. Внутри солома.

Управляющий нахмурился. О включениях он знал, но, видимо, тешил себя надеждой на мастерство огранщика.

— Зато цвет… — начал он, пытаясь защитить товар. — Взгляните на оттенок! Чистая весна! А игра света!

— Цвет сносный, — пожал плечами я. — Для хризолита. Но ведь это он и есть, верно? Или шпинель. Порода мягкая. Судя по спайности, рассыплется в пыль при первом же касании круга. Вам известно коварство таких образцов: одно неверное движение — и вместо сокровища получаешь горсть зеленого песка.

Повернувшись, я одарил его взглядом, полным сочувствия.

— Боюсь, старатели подсунули вам красивую и бесполезную безделушку. В огранке он треснет. Риск колоссальный, а своей репутацией ради сомнительных экспериментов я жертвовать не намерен.

Боттом молчал, колеблясь. Купеческое чутье вопило, что я торгуюсь, но опыт подтверждал мои слова: камень действительно выглядел хрупким.

— Я готов рискнуть, — осторожно произнес он. — И не утверждаю, что это хризолит. Он тяжелее.

— Тяжелее стекла? — усмешка вышла едкой.

Я поднялся, всем видом показывая, что аудиенция окончена, и потянулся к трости.

— Благодарю за чай. Камень забавный, но… у меня заказы. Требуются чистые алмазы, а не загадки природы.

Боттом занервничал. Клиент уходил, а камень лежал мертвым грузом.

— Постойте, мастер, — останавливающий жест руки. — Не спешите. Может быть, все-таки… попробуете? Ради научного интереса? Я готов уступить.

— Уступить? — хмыкнул я. — В какую сумму вы оцениваете этот «эксперимент»?

— Пять тысяч рублей.

Смех мой прозвучал явно громко и обидно. Еще бы, я смеялся искренне, зная насколько мало он оценил камень. Боттому же показалось наоборот.

— Пять тысяч⁈ За кота в мешке? Александр Иосифович, побойтесь Бога! За эти деньги я приобрету гарнитур с изумрудами чистой воды!

— Но он уникален! — воскликнул управляющий. — Второго такого нет!

— Огонь погаснет, когда он треснет, — отрезал я. — Пятьсот рублей. Исключительно из уважения к вам, дабы компенсировать беспокойство.

— Пятьсот⁈ — Боттом аж слюной подавился. — Грабеж! Две тысячи!

— Тысяча. И все риски на мне.

Полчаса мы бились за каждый рубль. Боттом, промокая лоб платком и прикладываясь к стакану с водой, клялся в уникальности товара; я же безжалостно указывал на «грязь» внутри — те самые бесценные золотые нити — и пугал хрупкостью породы.

Сошлись на полутора тысячах. Для простого обывателя сумма астрономическая, цена добротного поместья, однако я покупал легенду за медяки.

— Полторы, — выдохнул Боттом. — Забирайте. Но, видит Бог, вы меня ограбили, Саламандра.

— Я избавил вас от головной боли, — улыбнулся я, извлекая вексельную книжку.

Перо авторучки скрипнуло, выводя сумму на векселе Ассигнационного банка. Боттом, приняв бумагу, проверил цифры и кивнул. Он выглядел довольным — сбыл непонятный и проблемный актив. Но в глубине его глаз затаилась тень сомнения. Смутное, грызущее чувство, что он продешевил.

Шкатулка перекочевала в мои руки.

— Приятно иметь с вами дело, Александр Иосифович. Если попадутся еще подобные… казусы — дайте знать.

Выйдя из конторы, я заставил себя идти размеренным шагом, хотя ноги требовали бега. Шкатулка жгла руки.

Дверца кареты захлопнулась. Иван тронул вожжи.

Лишь когда заводские корпуса скрылись за поворотом, легкие позволили себе выдохнуть. Рука прижалась к груди, ощущая твердый угол заветного ларца.

Свершилось. Я купил легенду. Обвел вокруг пальца «Горного короля». В этом поединке победило знание будущего. Я вез домой сокровище, которому еще только предстояло обрести имя.

Колеса мягко зашуршали по Петергофскому тракту. Солнце давно скрылось, утопив мир в синеватых сумерках, которые изредка разрывали тусклые огни придорожных трактиров. Был слышен мерный перестук копыт.

Одиночество дарило свободу — маску можно было снять.

Пальцы поглаживали шкатулку. Щелкнул замок.

В скудном свете камень сперва показался черным сгустком, но стоило повернуть его, поймав отблеск далекого фонаря, как внутри вспыхнула жизнь.

Зеленый пламень.

Сияние граничило с магией. Камень жадно ловил малейшие крупицы света, возвращая их сторицей. В густой травянистой зелени плясали искры — золотые, желтые, даже багряные. Это была та самая высокая дисперсия, которой кичатся бриллианты. Правда алмаз высокомерен и холоден, этот же самоцвет пульсировал живым, плотским теплом.

Лупа вновь коснулась глаза, хотя полумрак скрадывал детали. Золотые нити «конского хвоста», расходящиеся веером — это тот самый знак благородного происхождения, который в грядущих веках вознесет уральский демантоид выше изумруда.

Воображение уже кроило кристалл.

Никаких стандартных форм. Изумрудная «ступенька» убьет игру света, сделает камень плоским. Только круглая бриллиантовая огранка. Семьдесят две грани. Это заставит этот кристалл гореть так, что зрителю станет больно.

Оправа… Золото? Слишком желтит, простит. Платина? Чересчур холодна. Возможно, черненое серебро. Контраст подчеркнет зелень.

Куда же его определить?

Вмонтировать в «Древо Жизни» для вдовствующей императрицы? Расточительство. Мария Федоровна оценит, но среди россыпи самоцветов этот уникум потеряет голос. Он — солист.

Печать для Юсупова? Отдать такое чудо старику? Жалко.

Этот камень — монарх. Он требует единоличного поклонения.

На ум пришел мужской перстень, лишенный легкомысленных завитков. Талисман. Символ тайной власти.

Или кулон?

В памяти всплыл образ Элен. Умные, насмешливые глаза, лебединая шея. Яркая зелень на фарфоровой белизне ее кожи… Эффект был бы дьявольским. Они похожи — редкие, с характером, с «включениями» сложного прошлого.

Губы тронула улыбка. Элен. Мой союзник.

Внезапно появившаяся мысль, стерла улыбку с лица.

Боттом.

Откуда у управляющего казенной фабрикой взялся такой экземпляр? «Старатели принесли». «Случайно наткнулись». «Неучтенный».

В домашнем сейфе покоятся отчеты Горного департамента, переданные мне для негласной ревизии. Император подозревал масштабные хищения, утечку золота и камней. И вот я, его тайный глаз, только что приобрел у одного из ключевых чиновников ведомства камень, отсутствующий, как я понимаю, во всех описях. Товар, которого официально не существует.

Боттом вручил мне улику. Или нет?

Если управляющий Императорской фабрикой сбывает подобные сокровища «из-под полы», минуя казну, значит, передо мной щупальце гигантского спрута, опутавшего Горный департамент. Возможно, Боттом — исполнитель, а голова чудовища находится выше.

Крышка шкатулки захлопнулась. В руках я сжимал доказательство правоты Государя. Казнокрадство, возведенное в абсолют.

Ситуация принимала скверный оборот. Сдать Боттома? Явиться к Александру со словами: «Вот, купил у вашего управляющего»? Признание в скупке краденого автоматически превращает меня в соучастника. Я влез в игру, ставки в которой оказались выше простой ювелирной конкуренции.

Усилием воли я заставил себя успокоиться. Не сейчас. В эту минуту я — мастер, обретший свое сокровище. С Боттомом и его темными делами разберемся позже, изучив содержимое серой папки.

Камень лег обратно в шкатулку.

Экипаж свернул с тракта, углубляясь в лесную просеку, ведущую к усадьбе. Впереди, разрезая темноту, замаячили сигнальные огни на вышках — моя крепость, мой дом.

Скрипнули ворота, впуская нас во двор.

Ступив на землю, я полной грудью вдохнул морозный воздух, пахнущий хвоей и печным дымом. Караул не спал. Жизнь шла своим чередом.

— Спокойной ночи, Ваня.

Я зашагал к крыльцу. Тяжелый был день, хотя и плодовитый.

От автора: Друзья, Ваши ❤ являются топливом для вдохновения автора. Если Вам нравится эта история, то не забывайте нажимать на фигурку с «сердечком»)))