Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 22

Остаток вчерашнего вечера растворился в мутном тумане. Визит к Императору в табели о рангах моего окружения означал крайности: либо монаршую милость, либо ссылку в Сибирь. Пришлось обойти эту тему — правду о ревизии и предложении стать нянькой для великих князей женская психика переварить бы не смогла. Сославшись на усталость, я ушел спать.

С рассветом навалились заботы. Заперевшись в кабинете, я буравил взглядом девственно чистый ватман. Ручка зависла над бумагой. Рядом, старательно сопя, Прошка навалился всем весом на тяжелую бронзовую линейку.

— Фиксируй жестче, — буркнул я, ведя линию.

— Стараюсь, Григорий Пантелеич, — отозвался он. — Только пальцы онемели.

Взгляд скользнул по эскизу. Вместо точного ювелирного документа на бумаге проступала вольная фантазия. Попытки восстановить геометрию Троицкого собора по обрывочным впечатлениям от визита в Лавру трещали по швам. Память — паршивый инструмент для ювелира-попаданца.

Сознание хранило ощущение колоссального, давящего объема, колонн, растворяющихся в полумраке. Однако какова высота этих колонн? Диаметр барабана? Угол инсоляции? Отсутствие цифр превращало любое проектирование в гадание на кофейной гуще.

— Чушь, — я швырнул ручку. — Строим замки на песке.

Подойдя к окну, я наблюдал, как сумерки пожирают день, а посыльного из Лавры все нет. Митрополит обещал копии чертежей Старова, но шестеренки церковной бюрократии вращались со скоростью умирающей черепахи.

Вернувшись к столу, я вновь уперся в глухую стену. Митрополит требовал «небесного света», без копоти. Однако доставка фотонов на высоту тридцати саженей без электричества превращалась в кошмар.

Зеркала?

Ручка набросала схему: мощные лампы Арганда на карнизе бьют пучками вверх, в систему рефлекторов под куполом.

Красиво на бумаге. На практике же — технический пшик. Юстировка зеркал на такой верхотуре требует точности до угловой минуты, а без лесов это невозможно. Добавьте сюда пыль, влажность и неизбежную копоть от нижних свечей — и через месяц «божественное сияние» деградирует в унылое мерцание.

Масляные лампы наверху?

Тянуть магистрали с горючим, ставить насосы? Лопни труба — и мы зальем маслом бесценные фрески, и не дай Господь, прихожан. Еще и ручной подъем топлива потребует батальона служек, снующих по скрытым галереям как муравьи.

Газ?

В Англии уже вовсю развлекаются с пиролизом угля. Но протащить газопровод в православный храм… Меня предадут анафеме раньше, чем я чиркну огнивом. Да и взлететь на воздух во время литургии — так себе перспектива.

Знания из двадцать первого века разбивались о чугунный лоб века девятнадцатого. Отсутствие электричества и мощных прожекторов связывало руки.

Пальцы снова сомкнулись на корпусе ручки. Нужны точные размеры. Попытка накидать хотя бы примерные пути решения — провалилась. Либо у меня настрой был явно не тот.

Тяжело опустившись в кресло, я ощутил, как на плечи давит усталость. Ожидание выматывало душу. Привычка решать вопросы с наскока, ломать задачи об колено бунтовала против вынужденного безделья в ожидании милости от архивариусов.

— Григорий Пантелеич, а может, ну их, эти цифири? — вдруг подал голос Прошка. — У вас же глаз-алмаз. Приедем, прикинете по месту…

— Эх, ученик… Ошибка в расчетах — и многопудовая люстра украсит голову Императора. Тебе такой финал нравится?

Мальчишка испуганно втянул голову в плечи.

Взгляд снова уперся в пустой лист. Идеи роились в голове, но каждая несла в себе изъян. Требовалось чудо настоящее ювелирное чудо.

Я откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по набалдашнику трости.

Размышления прервал грохот со двора: стук колес по брусчатке, ржание и зычный командный бас. Выглянув в окно, я обнаружил графа Толстого, который, едва выпрыгнув из пролетки, уже раздавал ценные указания. Следом, сгибаясь под тяжестью длинных свертков в грубой рогоже, семенили двое слуг.

Губы сами растянулись в ухмылке. Вчерашнюю просьбу достать лучшие образцы оружия, брошенную мимоходом после осмотра постов, граф воспринял как срочный боевой приказ, а не как дружескую услугу. Исполнительность Толстого восхищала.

Спускаться пришлось быстро — Федор Иванович уже гремел сапогами в холле. Прошку отправил к Аксинье, рано еще ему с оружием ковыряться.

— Принимай арсенал, мастер! — гаркнул Толстой, едва завидев меня. — Лучшее, что нашла Империя!

— Тише, Федор Иванович, у стен есть уши. Тащите все в лабораторию.

Процессия двинулась в подвал. Миновав темный тоннель, мы оказались у каменного стола, где граф лично, с торжественностью священнодействия, развернул пыльную рогожу.

Передо мной лежал срез военной истории. Три вершины оружейной мысли 1809 года.

— Русский егерский штуцер, образца 1805-го, — представил первый экспонат Толстой.

Металл приятный на ощупь. Хотя и тяжелая, грубая вещь. Короткий граненый ствол, массивное ложе, рассчитанное, кажется, чтобы использовать ружье как дубину. Калибр чудовищный — 16,5 миллиметра. Таким свинцовым шариком можно слона с ног сбить.

Палец скользнул по механизму. Кремневый замок, простой и надежный примитив. Курок, огниво, полка. Никаких изысков.

— Надежная штука, — с любовью прокомментировал граф. — Бьет точно. На триста шагов белку в глаз.

— Триста шагов… — машинально перевел я. — Двести метров. Неплохо для гладкоствола.

Да, но мало для винтовки.

Штуцер отправился обратно на рогожу. Следующим в руки лег «англичанин».

— Бейкер райфл. Любимая игрушка 95-го полка.

Здесь чувствовалась порода. Ствол длиннее, ложе изящнее, баланс приятнее. Заглянув в дульный срез, я насчитал семь нарезов. Вот откуда точность. Однако сердце ружья оставалось прежним — тот же архаичный кремень.

— Продемонстрируй цикл перезарядки, — попросил я.

Толстой с готовностью извлек принадлежности: пороховницу, пули, промасленные пластыри.

— Хитрого ничего нет. Сыплешь порох. Пластырь на дуло, сверху пулю. И загоняешь.

В ход пошли шомпол и деревянная киянка.

— Забиваешь? — брови поползли вверх.

— А то! — крякнул граф, замахиваясь. — Пуля обязана идти туго, иначе в нарезы не врежется.

Под сводами подвала эхом отдался ритмичный стук. Граф вколачивал свинец с усердием кузнеца, загоняя пулю в ствол добрых тридцать секунд. Еще столько же ушло на возню с затравкой.

— Минута, — резюмировал я, наблюдая за этим средневековым фитнесом. — Боевая скорострельность — один выстрел в минуту.

— В горячке боя — раз в две, — честно поправил граф, утирая пот со лба.

Третий образец, французский карабин, оказался легче и красивее конкурентов, но страдал той же болезнью.

Разложенный на столе арсенал объединяла одна фатальная проблема.

Дульное заряжание.

Эргономика самоубийц. Чтобы перезарядиться, стрелок обязан встать в полный рост, превращаясь в идеальную мишень. О нормальной работе снайпера в положении лежа можно забыть.

Плюс кремневый замок. Вспышка на полке прямо перед носом слепит в сумерках, сбивая ночное зрение, а вдобавок работает отличным маркером для врага: «Я здесь, убейте меня». А дождь? Немного влаги — и грозное оружие превращается в бесполезную палку.

В сравнении с тем, что хранила моя память, это был каменный век. Трехлинейка Мосина, унитарный патрон, капсюль, скользящий затвор.

Между нами лежала технологическая пропасть в сто лет.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Толстой. — Годится?

— Для парада — вполне, — я вернул карабин на стол. — Для современной войны… Это мушкеты, Федор Иванович. Дорогие, качественные, но мушкеты.

— А тебе чего надобно?

— Мне нужно оружие, которое стреляет быстрее, чем ты успеешь перекреститься. И бьет туда, куда я смотрю, а не туда, куда Бог пошлет.

Толстой нахмурился, шевеля густыми бровями.

Лекцию о капсюлях-воспламенителях, бумажных гильзах и расширяющихся пулях я решил отложить. Сейчас его мозг и так перегружен, не стоит добивать товарища.

— Пойдем на полигон, Федор Иванович. Хочу «понюхать» порох.

Граф кивнул, собирая боеприпасы.

Выбравшись из подвала на свежий воздух, мы направились к земляному валу. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая небо в багровые тона.

В руке я сжимал карабин, ощущая его неуклюжесть. Но в мыслях я уже держал совсем другое оружие. То, чертежи которого проступали в голове все отчетливее.

Толстой вышагивал впереди, неся английское оружие с благоговением, подобающим выносу святых мощей. Мне же досталась роль вьючного мула — нес все остальное.

— Гляди, Григорий, — граф кивнул на мишень — грубо сколоченный щит с угольным кругом, белеющий у подножия вала. — Триста шагов. Для гладкоствола — несбыточная мечта. Для штуцера — рутина.

Он принялся за дело, и я машинально потянулся к карманным часам.

Движения Толстого завораживали четкостью. Зубы рвут бумажный патрон, часть пороха на полку, щелчок крышки, остальное — в жерло ствола. Пуля, обернутая в промасленный кожаный пластырь, ныряет в дульный срез.

И тут началась каторга.

Выхватив стальной шомпол и уперев приклад в сырую землю, граф навалился на инструмент всем весом. Свинец в кожаной рубашке отчаянно сопротивлялся нарезам. Толстой кряхтел, краснел и работал корпусом, словно бурлак. Это занятие имело мало общего со стрелковым искусством. Он повторил свои действия, которые я уже видел с «англичанином» в лаборатории.

Тридцать секунд.

Свинец наконец сел на порох. Граф, отбросив шомпол, взвел курок и вскинул штуцер.

Сорок пять секунд. Недопустимо долго.

Выстрел. Сначала сухо клацнул кремень, затем шипящая вспышка на полке опалила надвигающиеся сумерки, и лишь спустя мучительную долю секунды — грохот основного заряда.

Я скривился. Этот проклятый «затяжной выстрел» — врожденный порок кремневых систем. За время между вспышкой затравки и вылетом пули ствол неизбежно уходит с линии прицеливания, повинуясь рефлексам стрелка.

Клубы едкого, жирного дыма вырвались из ствола, окутав графа белесой пеленой. В нос ударил запах черного пороха — адская смесь серы, угля и селитры. Грязь и вонь войны.

Когда дым рассеялся, Толстой сиял.

— Видал? — палец указывал в сторону щита. — Точно в цель, в центр мишени!

Подойдя ближе, мы убедились: свинец пробил дерево почти по центру. Для 1809 года — шедевр. Для меня — убожество.

— Твой выход, — граф сунул мне в руки русский штуцер. — Почувствуй мощь.

Тульское изделие 1805 года легло в руки тяжелым бревном. Восьмигранный ствол тянул вниз, баланс отсутствовал как класс.

Заряжание превратилось в пытку. Порох. Пуля. Здесь, в отличие от «англичанина», пластыря не было, свинец шел внатяг, сдирая стружку. Пришлось пустить в ход деревянную колотушку.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар отдавался в зубах. Я чувствовал, как пуля скребет по нарезам, теряя форму. Техническое варварство. Снаряд обязан скользить, а не забиваться кувалдой.

Минута. Руки налились свинцом еще до выстрела.

Наконец заряд на месте. Курок взведен, полка посыпана.

Прицеливание оказалось отдельным квестом. Грубая, треугольная мушка перекрывала половину мишени, а простейшая прорезь целика не оставляла шансов на тонкую корректировку.

Палец продавил тугую пружину спуска.

Мир исчез. Огненный плевок с полки ударил по глазам, и лишь предусмотрительно надетые очки спасли от ожога раскаленными газами. Следом в плечо, словно тяжелым мешком с песком, врезался приклад. Грохот оглушил, а облако дыма отрезало меня от реальности. Ни мишени, ни вала — только серая мгла и звон в ушах.

— Попал! — донесся сбоку голос Толстого. — В край, но задел! Для дебюта — отлично.

Опустив дымящийся ствол, я потер ноющее плечо. Глаза слезились.

— Отлично? — переспросил я, вытирая копоть с лица. — Федор Иванович, это катастрофа.

— Ты чего взъелся? — искренне удивился он. — Зверь, а не оружие. Медведя навылет шьет.

— Шьет. Но цена вопроса?

Я начал перечислять, загибая пальцы, покрытые пороховым нагаром:

— Первое — время. Я копошился больше минуты. За этот интервал вражеский стрелок перезарядится дважды, а кавалерия покроет триста шагов и снесет мне голову саблей.

Я выдохнул.

— Второе. Чтобы накормить эту дубину свинцом, нужно встать в полный рост. Лежа, из укрытия, с шомполом не попляшешь.

Я мысленно добавил, что современный снайпер обязан сливаться с ландшафтом, а не торчать столбом.

— Третье — демаскировка. После первого же выстрела я ослеп, зато враг прекрасно видит мою позицию. Это облако — идеальный ориентир для ответного огня.

Толстой начал хмурится.

— Четвертое — вспышка. В сумерках она выдаст меня за версту, попутно сжигая глаза самого стрелка. И пятое — задержка воспламенения. Между нажатием на спуск и вылетом пули проходит вечность. Цель успеет чаю попить.

Толстой слушал теребил ус. Он любил свое оружие, но против правды не попрешь.

— Многого хочешь, мастер, — буркнул он. — Это война, а не цирк. Лучше ничего нет. Французы воюют тем же железом.

Есть. Просто его еще не достали из будущего.

Я смотрел на дымящийся штуцер. Это какая-то технологическая пропасть между этим кованым ломом и винтовкой моей эпохи.

Задача стала понятнее. Убрать дым. Ликвидировать вспышку. Выкинуть шомпол на свалку истории.

Капсюль с гремучей ртутью. Удар — и форс пламени бьет внутрь, воспламеняя заряд без внешней пиротехники. Пуля Минье. Коническая, с полостью в донце. Входит в ствол легко, под своим весом, а при выстреле газы раздувают юбку, заставляя свинец врезаться в нарезы самостоятельно. И, конечно, затвор. Заряжание с казенной части.

Но… Есть идея еще интереснее, хотя и безумнее.

— Это вершина, Григорий, — с ноткой грусти сказал Толстой, поглаживая английский приклад.

Он был заряжен еще в лаборатории, граф выстрелил почти не целясь. Попал.

Обратный путь до усадьбы превратился для графа в победный марш. Толстой шагал широко размахивая штуцером, словно дирижерской палочкой. Пороховая гарь, звон в ушах и удачное попадание явно впрыснули ему в кровь изрядную дозу эндорфинов, разом развеяв скуку мирного поместного бытия.

— Эх, мастер? — его усмешка в холле казалась шире дверного проема. — Морщишь нос? Грязно, громко, воняет серой? Это тебе не бриллианты в оправу. Это война. Грубая работа.

— Грязно, — согласился я, тщательно вытирая ладони ветошью. — И катастрофически неэффективно. Слишком много пиротехники ради одного отверстия в мишени.

— Зато надежное отверстие, — парировал граф, хлопнув меня по плечу. — Ишь ты, эстет выискался. «Медленно», «неудобно». Может, тебе еще перину под локоть и лакея с опахалом? Ювелир ты, Григорий, до мозга костей. Тебе бы все тонко да звонко. А солдат живет в грязи и стреляет грязью.

— Не суди строго, — добавил он, видя мое скептическое лицо. — Лучшего оружия нет. И не предвидится. В погоне за идеалом рискуешь получить штыком в брюхо, пока будешь настраивать свои хитрые механизмы. Лучшее — враг хорошего.

Я прикусил язык. Дискутировать с ним сейчас — все равно что объяснять средневековому рыцарю принципы работы танка. Федор Иванович — дитя своей эпохи, верящее, что исход баталии решают храбрость, удаль и госпожа Удача. Мой же опыт кричал об обратном: война — это технология, логистика и математика. Эра нынешнего оружия затянулась, и пора было сдавать ее в утиль.

Переместившись в гостиную, Толстой занялся вином, а я, подойдя к окну, погрузился в расчеты.

Глядя на графа, я прикидывал варианты. Бретер, авантюрист, человек без тормозов — идеальный полевой командир для моего будущего спецназа. Из местных егерей он способен вылепить стаю настоящих волков.

Вопрос лишь в мотивации. Снайперская дуэль — это не честный поединок. Это война крыс и призраков. Выстрел в спину, пуля из кустов в офицера, мирно пьющего чай у костра. Для дворянина, воспитанного на кодексе чести, такая тактика пахнет не порохом, а подлостью. Обыкновенное убийство.

Предложи я ему сейчас возглавить отряд, отстреливающий маршалов как куропаток, — нарвусь на дуэль. А терять Толстого нельзя. Он — мой живой щит, мой таран в этом обществе. Да и сдружились мы. Надеюсь.

Придется действовать тоньше. Готовить почву, аккуратно прививая мысль, что ради спасения жизней тысяч солдат можно и нужно замарать руки по локоть. Цель оправдывает калибр.

— Чего замер? — голос графа вырвал меня из стратегии. — Опять о своих стекляшках грезишь?

— О будущем, Федор. О неизбежном будущем.

Философскую паузу разбил требовательный стук в дверь.

Лука отворил створку, впуская в дом клубы холодного воздуха и монументальную фигуру в запыленной рясе.

— Мастер Григорий Саламандра здесь обретается? — прогудел монах басом, от которого задрожали стекла.

— Присутствует, — отозвался я, выходя в коридор.

— Послание вам. От отца ризничего. Из Лавры.

Гость стянул с плеча кожаную суму и извлек длинный, увесистый тубус.

— Владыка велел передать лично.

Приняв тубус, я учуял запах ладана.

— Благодарствую, отец. Лука, накорми гостя как следует.

Едва монах скрылся в недрах кухни, я, забыв про усталость и пороховую гарь, рванул в кабинет.

В кабинете вспыхнула лампа Арганда. Содержимое тубуса с шорохом вывалилось на стол.

Чертежи. Копии планов архитектора Старова.

Бумага пожелтела от времени, чернила местами выцвели, но инженерная мысль осталась видимой. Разрезы, поэтажные планы, сложная геометрия купола.

Прижав углы самого большого листа книгами, я впился взглядом в линии.

Цифры. Наконец-то цифры. Высота свода, диаметр барабана, толщина несущих стен. Балки перекрытий. Вентиляционные шахты, которые я искал вслепую, — вот они, родимые! Просто забиты мусором и голубиным пометом за два десятилетия бездействия.

Мозг заработал в форсированном режиме, отсекая эмоции.

Высота — тридцать саженей. Колоссальный объем. Но теперь у меня есть карта этого лабиринта.

Циркуль привычно лег в руку, измеряя углы падения.

— Так… — бормотал я себе под нос. — Если установить источники здесь, на карнизе, и дать угол сорок пять градусов…

Внезапная аналогия заставила остановиться и присмотреться к чертежам.

Я размышлял об оптическом прицеле, о сборе скудного света линзами для поражения удаленной цели. Фокус, дистанция, точность.

Но ведь собор — это та же оптическая система, только вывернутая наизнанку. Купол — гигантский рефлектор. Зачем заливать светом пустоту, если можно бить точечно?

Сфокусировать свет ламп в узкие, кинжальные пучки. Направить их точно на росписи, на золото иконостаса, на серебряный блеск раки.

Управление вниманием. Режиссура света. Выхватывать из тьмы главное, как лучом поискового прожектора, оставляя второстепенное в таинственном полумраке.

Фотоны нужно посылать так же точно, как пулю. Не по площадям, а в яблочко. Прямо в сердце прихожанина.

Две, казалось бы, полярные задачи — убить врага на поле боя и создать божественную атмосферу в храме — сплелись в один тугой узел. Технологический базис един: линзы, расчет, фокусировка.

Мне нужно было рисовать прямо сейчас, пока идея не ушла.

Я провел первую линию, пронзающую тьму собора.