Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 5

Чистый лист. Задача посложнее огранки капризного изумруда: требовалось написать письмо. Стандартные вежливые реверансы тут не годились; ситуация требовала тонкого расчета.

Цель — княгиня Юсупова, новая владелица моей «Лиры».

Стальное жало пера зависло над бумагой. С чего зайти? Просьбы, лесть — удел просителей. Мне же требовалось перешагнуть порог Юсуповского дворца на правах равного. Необходимого мастера, не обслуги.

«Ваше Сиятельство, — вывел я. — Смею потревожить Ваш покой, ибо душа создателя не находит места, пока творение его не обрело истинного пристанища…»

Излишний пафос? Возможно. Однако для эпохи сентиментализма и раннего романтизма — попадание в десятку. Тщательно взвешивая эпитеты, я продолжил:

«Механизм „Лиры“, хоть и рожден в металле, капризен, подобно живому организму. Он требует тонкой калибровки и знания нюансов, кои я, в суете аукциона, не успел передать Вашему поверенному. Дабы магия света и звука служила Вам безупречно, почитаю своим долгом предложить краткий экскурс по уходу за этим хрупким инженерным чудом…»

Перечитав строки, я удовлетворенно кивнул. Понятно, что им самим процесс ухода не нужен, но между строк как бы указано, что «мы все понимаем, был бы рад встрече, а это повод». Ни слова о фибуле, никаких просьб. Исключительно постпродажное обслуживание, сервис высшего разряда.

Запечатав послание сургучом, я с нажимом оттиснул на красной кляксе саламандру.

— Прошка!

Мальчишка подошел шаркая подошвами. Красные глаза, распухший нос, поникшие плечи — разговор о матери выбил из парня весь дух.

— Держи, — конверт перекочевал в его руки. — Ноги в руки и марш на набережную Мойки. Дворец Юсуповых знаешь?

Шмыгнув носом, подмастерье кивнул:

— Знаю, Григорий Пантелеич. Желтая такая громадина, с колоннами и львами. Мы с ребятами бегали глядеть, как господа съезжаются. Богатые…

В его вздохе сквозила растерянность перед чужой роскошью.

— Отлично. Передашь служке. Текст простой: «От мастера Саламандры, для ее сиятельства, срочно». Уяснил?

— Уяснил. А… а зачем?

— Мастер обязан сопровождать свои изделия, — ушел я от прямого ответа. — Ступай. И без ответа не возвращайся. Дождись. А если сегодня его не будет до вечера, завтра с утра там будешь стоять и ждать его, ответа.

Спрятав конверт за пазуху, мальчишка метнулся прочь из кабинета. Топот на лестнице возвестил, что энергия к нему возвращается. Лучшее лекарство от хандры — конкретное дело.

Придвинув свежий лист, я переключил мозг в режим проектирования.

Возвращаемся к заказу Великой княжны.

Идея веера-скипетра, гибрида дамского кокетства и военной власти, будоражила. Эскиз рождался быстро, штрих за штрихом.

В основу легла тяжелая, монолитная рукоять из нефрита — стилизованная булава, идеально сбалансированная под ладонь. Главный же сюрприз я спрятал внутри.

Кинематика раскрытия требовала точности часового механизма. В походном положении детали скрыты в теле рукояти, превращая веер в жезл. Нажатие на скрытый триггер высвобождает пружину, и стальные лепестки веером выстреливают наружу, замыкая полукруг.

На эмали — карта Тверской губернии. Реки, города, тракты — все с топографической точностью.

Рука летала над бумагой, фиксируя узлы: шарниры, стопоры, инкрустацию. Воображение рисовало картину: Екатерина Павловна на приеме, небрежный щелчок, и перед изумленной публикой разворачиваются ее владения. «Вот моя земля». Сильный жест. Именно то, что нужно амбициозной женщине.

Погруженный в расчеты жесткости пружин, я потерял счет времени. Грохот сапог на лестнице вырвал меня из транса.

Дверь распахнулась, впуская запыхавшегося Прошку.

— Принес! — выдохнул он, протягивая конверт из плотной кремовой бумаги.

Даже так? Быстро, однако.

Кабинет мгновенно наполнился ароматом духов. Вскрыв печать, я извлек листок. Почерк княгини был летящим, полным резких росчерков.

«Мастер! Ваша забота трогает. „Лира“ прекрасна, но я боюсь к ней прикоснуться, дабы не нарушить гармонию своим неумением. Приезжайте немедленно. Скука смертная, а ваш визит обещает быть познавательным. Т. Ю.»

Губы тронула усмешка. Сработало. «Скука смертная» — мой главный союзник. Для нее я — развлечение. Пусть так.

— Молодец, Прохор, — моя рука потрепала его вихры. — Сегодня ты отработал за троих курьеров.

— А что там? — мальчишка вытянул шею, сгорая от любопытства.

— Приглашение. Еду к княгине.

— К самой Юсуповой? — глаза у него стали по пятаку.

— К ней. Вели Ивану закладывать. И помоги мне собраться.

Распахнув дверцы гардероба, я критически осмотрел вешалки. Попугайские фраки с золотым шитьем остались без внимания. Роль подобострастного Поставщика Двора отменялась, сегодня на сцену выходил эксперт. Выбор пал на строгий черный сюртук, белоснежную сорочку с высоким накрахмаленным воротником и скромный жилет. Из украшений — золотая цепочка брегета. Единственный спутник — трость с саламандрой на набалдашнике. Облик должен внушать уважение, а не бросать вызов.

Прошка подавал вещи молча. Парень был смышленый: догадался, что визит связан с его бедой, но боялся спугнуть удачу вопросом. За эту деликатность я был ему благодарен.

— Ну, с Богом, — бросил я отражению в зеркале.

Во дворе уже ждал экипаж. Богатырь-Ваня держал дверцу, изображая статую серьезности.

Устроившись на сиденье, я бросил взгляд на крыльцо, где застыла маленькая фигурка ученика. Экипаж тронулся, набирая ход. Колеса застучали по брусчатке, унося меня к Мойке, в один из богатейших домов Империи.

Карета, описав дугу, нырнула в парадные ворота дворца Юсуповых, колеса зашуршали. Выбравшись наружу и перенеся вес на трость, я позволил себе секундную заминку.

После имперского размаха Зимнего или казарменной строгости Гатчины здесь ощущалось иное. Если императорские резиденции давили гранитом государственности, то Юсуповский дворец дышал роскошью частной, накопленной веками и выставленной напоказ. Фасад с колоннадой, мраморные львы, лакеи в ливреях, расшитых золотом до состояния брони — все это кричало о деньгах. О старых, очень длинных деньгах.

Швейцар распахнул двери с поклоном, достойным встречи посла иностранной державы.

В вестибюле прохлада и буйство камня. Мрамор — белый, розовый, зеленый — захватил пространство: от пола до перил лестницы, уходящей вверх широким каскадом. Из ниш с холодным равнодушием взирали античные боги, а хрустальная люстра размерами могла поспорить с моей мастерской.

Поднимаясь по ступеням, я ловил себя на странном ощущении, воздух здесь казался насыщеннее. Пахло воском неуловимым ароматом богатства, который невозможно синтезировать искусственно.

Лакей вел меня сквозь бесконечную анфиладу. Интерьеры меркли перед содержимым рам.

Стены были плотно зашиты шедеврами: Рембрандт, Рубенс, Тьеполо. Полотна, ради которых директора музеев будущего готовы были бы продать душу, здесь висели с небрежностью семейных фотокарточек. Проходя мимо, скользя взглядом по темным фонам и сияющим ликам, я физически ощущал плотность капитала, конвертированного в искусство. Юсуповы жили внутри музея, чувствуя себя в нем как рыбы в воде.

Наконец, процессия остановилась перед высокими белыми дверями с золоченой резьбой. Лакей торжественно распахнул створки:

— Мастер Григорий Саламандра!

Белый колонный зал, залитый светом из огромных окон, подавлял своим объемом. Белый мрамор, белая лепнина, белая мебель — и посреди этой ледяной роскоши два ярких пятна.

Хозяева.

В глубоком кресле, обитом голубым бархатом, восседала княгиня Татьяна Васильевна. Слухи не врали, но реальность оказалась интереснее: в свои сорок она легко дала бы фору молодым фавориткам. Статная, с точеным профилем и глазами, в которых светился острый, опасный ум. Шею обвивало ожерелье из жемчуга такого калибра, что мое профессиональное сердце пропустило удар.

В соседнем кресле, небрежно закинув ногу на ногу, расположился супруг — князь Николай Борисович. Живая легенда екатерининского века, дипломат и меценат, переживший трех императоров. Старик листал книгу в кожаном переплете, облачившись в домашний шлафрок из китайского шелка, чья стоимость, вероятно, превышала годовой бюджет моей мастерской.

Изрытое морщинами лицо застыло маской вселенской скуки. Однако стоило мне войти, он поднял глаза, и я наткнулся на цепкий, оценивающий взгляд. Так старый коллекционер смотрит на любопытный экземпляр.

Поклон вышел достойным — без лакейского подобострастия, с уважением. Как мастер приветствует знатоков.

— Ваше Сиятельство, княгиня. Ваше Сиятельство, князь.

Татьяна Васильевна отложила веер, разглядывая меня с нескрываемым интересом.

— Проходите, мастер, — ее голос оказался низким, грудным. — Мы ждали вас. Ваша «Лира»… она интригует.

Кивок в сторону столика, где в солнечном луче раухтопаз казался прозрачным, а золотые ветви горели огнем.

— Рад, что она обрела достойное пристанище, — отозвался я, приближаясь. — Однако красота требует технического обслуживания.

— Приступайте, — лениво бросил князь, не отрываясь от чтения. — Продемонстрируйте вашу магию. Секретарь запишет.

Из тени материализовался неприметный человек с блокнотом — управляющий.

Начался инструктаж. Здесь я был на своей территории, поэтому говорил четко, переключаясь в режим технического эксперта в ювелирном деле.

— Правило первое: стерильность. Механизм открытого типа, пыль для него — смерть.

Из кармана появилась мягкая кисточка из беличьего меха. Я продемонстрировал технику смахивания пылинок с эмалевых крыльев.

— Касание только ворсом. Никакой ветоши, никаких пальцев. Эмаль прочна, но торсионы подвеса тоньше волоса. Одно грубое движение — и полет прервется навсегда.

Управляющий скрипел пером, княгиня следила за манипуляциями, не моргая.

— Второе: терморежим. «Лира» оживает от тепла, но перегрев фатален. Избегайте каминных полок при растопленном очаге. Палец указал на микроскопические дренажные отверстия в корпусе.

— Третье: акустика. Серебро окисляется. Чтобы голос «Лиры» не тускнел, струны требуют ухода.

На свет появился флакон с винным спиртом и лоскут замши.

— Спирт. Исключительно чистый спирт. Никаких масел — они убьют резонанс.

Смочив замшу, я едва ощутимо прошелся по металлу. Струны отозвались чистым звоном.

— Слышите? Она поет.

Завершив демонстрацию и спрятав инструменты, я выпрямился. Презентация удалась: перед ними стоял эксперт, знающий цену своей квалификации.

Тяжелый том захлопнулся. Николай Борисович отложил книгу, и теперь в его взгляде не было и следа скуки.

— Любопытно, — проскрипел он. — Весьма любопытно. Вы рассуждаете о металле как о живой материи, мастер. Будто лечите пациента.

— Механизм и есть организм, Ваше Сиятельство. Только лишенный иммунитета. Он абсолютно беззащитен перед человеческой глупостью.

Князь хмыкнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

— Умен. И дерзок. Одобряю.

Он повернулся к супруге:

— Тати, ты оказалась права. В нем есть порода.

Княгиня одарила меня благосклонным взглядом.

— Благодарю, мастер. Теперь я спокойна за коллекцию. Но скажите… — она чуть наклонила голову, меняя ракурс атаки. — Неужели вы проделали этот путь лишь ради урока по удалению пыли?

Вопрос прозвучал мягко, но подтекст был очевиден. Они ждали истинной причины.

— Не только, — признал я,. — Мне было важно увидеть, в чьи руки попало мое творение. И я вижу, что руки эти — лучшие в Империи.

Лесть. Старый князь довольно крякнул.

— Хорошо сказано. А теперь, сударь, к делу. Ходят слухи, вы способны на чудеса. «Лира» — забавная вещица, женская утеха. Но мне нужно больше.

Он подался вперед, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. В выцветших глазах вспыхнул азарт хищника.

— Сотворите нечто для меня. Уникальное. Артефакт, которого нет ни у кого. Чтобы внуки ахнули, а враги удавились от зависти.

Ух ты! Сам начал! Наживка была проглочена целиком.

— Почту за честь, Ваше Сиятельство, — я почтительно склонил голову. — И идея, достойная вашего рода, у меня уже есть. Однако…

Пауза повисла в воздухе.

— Однако? — переспросил князь, нахмурившись. Это слово явно было редким гостем в его лексиконе.

— Однако мои руки связаны. Существуют две проблемы. И обе они, как ни парадоксально, касаются вопросов чести.

Князь и княгиня переглянулись. В этом доме слово «честь» имело реальный вес, конвертируемый в золото и кровь.

Николай Борисович откинулся на спинку кресла, сплетая унизанные перстнями пальцы в замок. Коллекционерский азарт в глазах угас. Этот человек умел слушать тишину.

— Говорите, мастер. Что может связывать руки творцу? Дефицит золота? Это поправимо.

— Не золото, Ваше Сиятельство, — я выдержал его взгляд. — Память. И старые долги.

Он приподнял бровь.

— Первая проблема — безделица, волею судеб осевшая в вашей коллекции. Старая серебряная фибула.

Княжеская бровь поползла еще выше.

— Фибула? Уж не та ли, которой пытался расплатиться Оболенский?

— Именно. Она принадлежала его дядюшке. Мне известно, что недавно вещь перешла к вам… скажем так, в счет покрытия карточного долга.

Лицо Юсупова исказила гримаса брезгливости пополам с иронией.

— Ах, этот Оболенский… Мелкий шулер с имперскими амбициями. Припоминаю. Когда векселя иссякли, он швырнул на сукно эту вещицу. Божился, что это ваша дебютная работа в столице, мастер. Уверял, будто со временем она переплюнет в цене алмазы. Я забрал ее скорее как курьез, дабы не срамить партнера публично. Валяется где-то в кабинете. Но вам-то она зачем? Создавая шедевры, выпрашивать назад пробу пера?

— Для меня это не проба пера, — голос прозвучал тише, но тверже. — Это первый заказ, выполненный мною. Мой личный талисман. К тому же я дал слово прежнему владельцу, старику, для которого эта вещь — память рода. Вернуть ее — вопрос принципа.

Князь хмыкнул. Сентиментальность ремесленника его забавляла, но верность слову он ценил.

— Талисман. Что ж, капризы гениев требуют снисхождения. Оболенский переоценил ее стоимость, но раз она дорога вам… Забирайте. Мне он без надобности, я предпочитаю высокое искусство, а не суеверия.

— Благодарю. — Короткий поклон. — Однако существует вторая проблема. Более деликатная.

Предстояло пройти по лезвию бритвы.

— Она тоже касается князя Оболенского. В его доме служит женщина, кухарка Анисья. Вольная, по найму. Она — мать моего единственного ученика. Того самого мальчишки-курьера.

Княгиня Татьяна Васильевна встрепенулась. Включилось женское любопытство.

— И в чем же загвоздка?

— У парня золотые руки. Но работать он не может — мысли заняты матерью. Оболенский… скажем так, удерживает ее. Выдумал долг, шантажирует Управой благочиния и долговой ямой. Мальчишка извелся, инструменты валятся из рук. А мне для работы над вашим заказом нужен спокойный, сосредоточенный ассистент, а не комок нервов.

Я развел руками, изображая беспомощность.

— Моя цель — забрать ее к себе, покрыв любые издержки. Однако здесь вступает в силу этикет. Князь был моим первым заказчиком, и переманивание прислуги он воспримет как плевок. Скандалы, сплетни… Мне, человеку без титула, война с дворянством ни к чему.

Ложь конечно же. Я выставил себя скромным ремесленником, чтущим субординацию, а Оболенского — мелочным тираном, даже не называя его таковым вслух.

Сухой, каркающий смех Юсупова эхом отразился от мраморных стен.

— Обидеть Оболенского? — фыркнул старик. — Мастер, ваша деликатность граничит с наивностью. Этот человек должен половине Петербурга. Его обида не стоит и ломаного гроша.

Он повернулся к супруге:

— Тати, ты слышишь? Наш Оболенский воюет с кухарками. Какой пассаж!

Княгиня улыбнулась, правда глаза остались холодными льдинками. Мелочность она презирала органически.

— Фи, как это низко, — проронила она. — Удерживать женщину силой ради… Недостойно дворянина.

Юсупов вновь сфокусировал взгляд на мне.

— Выходит, вам нужна эта баба, чтобы подмастерье функционировал исправно?

— Именно так, Ваше Сиятельство. Проблема производственного процесса.

— Будет вам баба. И фибула будет. Вопрос решен.

Небрежный взмах руки, словно он отгонял назойливую муху. Проблема Оболенского исчезла, растворилась в могуществе рода Юсуповых. Теперь наступал черед платить по счетам.

— Но взамен, мастер… Взамен мне нужен заказ.

Николай Борисович подался вперед, лицо заострилось. Во внешности проступил потомок ногайских ханов — гордый, властный, требующий дани.

— Хочу печать. Личная гербовая печать. Но не та казенщина, что нарисована в Общем гербовнике для сенатских бумаг. Скука смертная. Я хочу истинный герб Юсуповых. Тот, что отражает нашу кровь, легенды и происхождение.

Он начал диктовать. Кажется, задача предстоит посложнее «Лиры».

— В верхнем поле — античная корона, никаких княжеских шапок. Мы древнее Романовых. Щитодержатели — львы. Настоящие, яростные хищники с оскаленными пастями. В лапах — стрелы. Не мечи, не кресты — стрелы степняков.

Голос старика окреп, налился силой:

— В пятом поле — крокодил. Да-да. Крокодил вместо льва. Символ Египта, тайных знаний, древности. А в шестом — баран вместо оленя. Золотое руно.

Он перевел дух.

— И главное. Восточный человек с соколом. Не молотобоец, как малюют эти бездарные герольды, а сокольник. Память о предках. О Великой Степи.

— Рисунок сложный, перенасыщенный деталями, Ваше Сиятельство, — заметил я, оценивая масштаб гравировки.

— Мне нужна жизнь! — перебил князь, рубя воздух ладонью. — Механическая настольная печать. При нажатии на рукоять для оттиска…

Он на секунду задумался, глядя в потолок. Я осторожно заметил, представляя его замысел:

— … лев должен разевать пасть. Сокол — расправлять крылья. Крокодил — бить хвостом.

— Реализуемо? — Быстро спросил князь.

Микромеханика. Кинетическая скульптура размером с кулак. Оживить геральдический бестиарий одним нажатием пресса. Это было безумие. При этом — великолепно.

— Смогу, — ответил я, чувствуя, как в мозгу уже начинают вращаться детали будущей конструкции. — Но потребуется время. И… специфические материалы.

— Берите что хотите. Золото, алмазы, лучшую сталь. Казна открыта. Сделайте мне эту вещь, Саламандра. Оплачу по-царски. О фибуле и кухарке забудьте — считайте, они уже у вас.

Сделка состоялась. Я получил защиту, неограниченный ресурс и заказ, который станет легендой.

Я поклонился.

Князь откинулся в кресле, излучая довольство. Он получил новую игрушку.

Сделка состоялась. Напряжение, державшее меня в тисках последние полчаса, начало отступать.

Татьяна Васильевна, наблюдавшая за мужским торгом с улыбкой сфинкса, поднялась.

— Николай, — в мягком голосе проступила сталь. — Полагаю, помощь мастеру не терпит отлагательств. К чему ждать очередного фортеля от Оболенского?

Она направилась к бюро из розового дерева. Серебряная чернильница, гербовая бумага, уверенный скрип пера — княгиня действовала быстро. Если слово князя было законом, то вмешательство его супруги напоминало яд.

Закончив, она присыпала чернила золотистым песком и, стряхнув его, протянула мне лист. Конверт остался открытым.

— Прочтите, мастер. Подойдет ли такой слог для защиты ваших интересов?

Почерк, острый, как стилет:

«Князь! Недавно я узнала, что у моего ювелира, месье Саламандры, есть отличный ученик. Я была удивлена тем, что у его лучшего ученика беда с матерью, что служит у вас. Фи, как это мелко — воевать с бабами и детьми из-за грошей. Недостойно истинного дворянина. Уладьте недоразумение немедленно. Мастер нужен мне спокойным и вдохновленным, а не расстроенным вашей скаредностью. Отпустите женщину, право слово. Если же ваш дом испытывает нужду в прислуге или средствах, дайте знать без стеснения — я пришлю десяток своих крепостных или покрою ваши издержки, дабы вы не позорились перед светом нуждой».

Гениальная пощечина, завернутая в бархат светского этикета. Намек на финансовую несостоятельность («пришлю крепостных», «покрою издержки») для такого гордеца и мота, как Оболенский, страшнее каторги. Отказ означал бы публичное признание себя нищим самодуром, не способным содержать штат. Смех в салонах Петербурга — худшее из наказаний. Жаль только, что сам Оболенский может воспринять это все как мою прямую вовлеченность в интригу против него лично. Но не прикажешь же княгине менять текст.

Демонстрация письма — знак особого доверия: меня делали соучастником казни.

— Это… убийственно, Ваше Сиятельство. — Я вернул лист с поклоном. — Он не посмеет отказать.

— Разделяю ваше мнение. — Холодная улыбка коснулась ее губ.

Сургуч запечатал конверт, приняв оттиск личной печати.

— Передайте ему. Лично. И уточните, что ответ я жду к ужину. Не люблю, когда мои просьбы повисают в воздухе. — Передала она служке.

Внезапно створки дверей разошлись, пропуская управляющего с бархатным свертком в руках.

— Ваше Сиятельство. Нашли.

Бархат опал, открывая старую серебряную фибулу. Потускневшую и примитивную на фоне здешней роскоши. Артефакт, с которого началась моя экспансия в этом веке. Мой первый заказ, счастливый билет.

Князь небрежно махнул рукой:

— Забирайте, мастер. Договор есть договор. Оболенский отдал ее, прикрываясь вашим именем, но для меня это хлам. Вам же — память. Пусть принесет удачу в работе над печатью.

Слово, данное старику-заказчику, сдержано. Круг замкнулся.

— Благодарю вас. Искренне. Вы дали мне больше, чем просто работу.

— Мы дали вам возможность творить, — отозвался князь.

И тут произошло неслыханное.

Кряхтя, Николай Борисович поднялся во весь рост. Следом встала княгиня.

— Мы проводим вас, мастер. До дверей залы.

Шок — единственное подходящее слово. Вельможи уровня «столпов империи» не провожают ремесленников; обычно хватает небрежного жеста лакею. Личный эскорт до дверей — грубейшее нарушение этикета, доступное лишь тем, кто этот этикет создает. Грохот падения устоев был слышен, кажется, даже замершим у стен слугам.

Мы шли к выходу втроем. Я, мещанин, попаданец с тростью в руке, шагал в одном ряду с владельцами половины России. Это аванс. Огромный кредит доверия. Меня возносили на пьедестал, чтобы потом спросить по всей строгости. Чем выше взлет, тем больнее падение.

У высоких белых створок князь остановился, протягивая руку:

— Жду эскизов, Саламандра. Не разочаруйте. Я хочу видеть, как лев скалит зубы.

— Не разочарую, Ваше Сиятельство. — Его ладонь была холодной. — Лев будет рычать.

— А я жду вестей о кухарке, — добавила княгиня, подставляя пальцы для поцелуя. — Талант мальчика нужно беречь.

— Он будет счастлив, княгиня.

Лакеи распахнули двери. Я шагнул в анфиладу, спиной чувствуя внимательные взгляды четы Юсуповых.

Обратный путь прошел как в тумане. Мраморная лестница, почтительный швейцар, сырой воздух набережной. Иван, ожидавший у кареты, выдохнул с облегчением, завидев меня живым и невредимым.

Забравшись в экипаж, я бережно прижал к груди фибулу.

Колеса застучали по мостовой. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза. Губы сами собой растянулись в улыбку.

Операция прошла чище, чем я рассчитывал. Гештальт с дядей Оболенского закрыт.

— Домой, Ваня! Домой! — прошептал я.