Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 16

Природа, решив сгладить углы династического брака, расщедрилась на ясное утро апреля 1809 года. Пробив привычную петербургскую хмарь, солнце золотило шпили и купола, превращая город в сверкающую, только что отполированную драгоценность в бархатном футляре. Идиллию портил ледяной ветер с Невы — напоминание о совсем недавней зиме.

Забившись в угол кареты, я, немного нервничал. Темно-синее сукно, серебряное шитье, белая жилетка — внешняя безупречность дорого обходилась, а ведь я привык к свободной одежде. Слишком много помпы. Пальцы нервно поглаживали саламандру на набалдашнике трости. Жаль, Варвара Павловна осталась в усадьбе. Ее уверенность сейчас послужила бы отличным балансиром для моих расшатанных нервов.

Напротив, оккупировав добрую половину пространства, развалился граф Толстой. Его костюм словно отлили из металла, сидел на нем как вторая кожа.

Федор Иванович пребывал в отличном расположении духа. Заживающая с завидной скоростью рана, предвкушение праздника или легкое похмелье — нормальное агрегатное состояние русского офицера перед балом — делали его на редкость разговорчивым.

— Ну что, мастер, — подмигнул он, пытаясь вытянуть длинные ноги. — Как настроение? Коленки перед встречей с августейшей заказчицей держат?

— Дрожать положено жениху, Федор Иванович, — буркнул я, проверяя сохранность футляров с дарами. — Моя работа выполнена, осталось ее преподнести.

— Ой ли? — усмехнувшись в усы, граф прищурился. — А сорока на хвосте принесла, что у тебя теперь и мастерская работает, и тылы надежно прикрыты.

Его смех, похожий на клекот старого ворона, заполнил тесное пространство экипажа.

— И все же, какая же восхитительная «ошибка навигации». Ваня — гений! Суворов маневра! Команда «домой» — и прямиком к красавице в альков. Какой стратегический расчет!

Щеки предательски обожгло жаром. Зря я ему рассказал про вчерашние события.

— Обычное недопонимание, — фыркнул я.

— Недопонимание! — фыркнул Толстой. — Судьба это, Григорий! Ваня оказал услугу, за которую иные полжизни отдадут. Выпишу ему награду. Золотой рубль. Нет, пять! За устройство личного счастья барина.

Он снова расхохотался, здоровой рукой хлопая себя по колену.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал я. — Вам лишь бы зубоскалить.

Впрочем, злости не было. Глубоко внутри я благодарил и Ваню, и провидение, и даже графа, вытащившего меня из скорлупы.

Выехав на Невский проспект, карета замедлила ход. Экипажи, пешеходы, конные разъезды — все, повинуясь единому импульсу, текли к Дворцовой площади. Флаги и гирлянды украшали фасады, однако в этой праздничной суете ощущалась фальшь. Вместо бесшабашного пасхального веселья в воздухе висело какое-то напряжение.

Сдерживаемый цепью служивых, народ хмуро провожал взглядами проезжающих вельмож. Сквозь дробь колес прорывались глухие голоса:

— Опять немцу отдают… Свои перевелись, видать?

— Катишь наша, красавица… За что ж ее так? В Тверь, в глушь…

— Продали девку, ироды. С французом милуются, с немцем роднятся. Русский человек — сбоку припеку.

Услышав это, Толстой помрачнел, растеряв всю веселость.

— Слышишь? — кивнул он на толпу. — Народ этот брак не жалует. Понимаю их. Георг — парень, может, и неплохой, да чужой. Сухарь. А Екатерина Павловна — огонь. Жалко.

— Политика, Федор Иванович, — повторил я, цитируя Императора. — Союз с Ольденбургом послужит нам щитом.

— Щитом… — вздохнул граф. — Хороший щит куют из стали. Свадебные ленты от пули не спасут. Ладно, не нашего ума дело. Нам — водку пить да царю служить.

Карета выкатилась на Дворцовую площадь. Зимний дворец, огромная бирюзово-белая глыба, возвышался над людским морем подобно айсбергу. У подъездов пестрели мундиры гвардейцев, горели на солнце каски кирасир, колыхались плюмажи. В открытое окно ворвался запах конского пота и невской сырости.

Экипаж остановился. Лакей в расшитой ливрее распахнул дверцу.

— Прибыли, — надевая кивер с высоким султаном, скомандовал Толстой. — Ну, с Богом, Григорий. Держись рядом, чтоб не раствориться в этом блеске.

Подхватив тяжелые, обтянутые синим бархатом футляры с «Тверскими регалиями» я махнул головой:

— С Богом.

Ступив на брусчатку, мы направились к подъезду, вливаясь в сияющий поток мундиров и шелестящих платьев.

Большая церковь Зимнего дворца напоминала переполненную драгоценную шкатулку, где камни ссыпали в кучу, не заботясь о сохранности граней. Знакомое марево свечей и дух ладана сегодня казались гуще, чем на Пасху. Закованный в парадные мундиры и беспощадные корсеты, весь цвет Империи прел под сводами, свидетельствуя союз Романовых с Ольденбургами. Золото иконостаса, тяжелая парча риз, агрессивный блеск бриллиантов на дамах слились в единый душный монолит.

Зажатый в толпе, я крепче перехватил бархатные футляры. На сей раз проход оказался свободным — фамилия Поставщика Двора значилась в верхних строках протокола. Рядом возвышался граф Толстой. Раненая рука не мешала ему с иронией сканировать собрание. У него тоже было приглашение, что не удивительно.

— Духота, как в полковой бане, — едва слышно прошелестел его голос. — Яблоку упасть негде. Половина явилась с поздравлениями, вторая — лично убедиться, что наша Катишь действительно пошла под венец.

Взмыли под купол голоса певчих, отворились Царские врата.

Александр I вел сестру к алтарю.

Екатерина Павловна являла собой совершенство огранки. В тяжелом венчальном платье из серебряной парчи, со шлейфом, который несли пажи, она выглядела фарфоровой куклой. Бледное лицо, высоко поднятый подбородок, взгляд, устремленный поверх голов. Ни страха, ни радости, высокомерное достоинство монаршей особы, идущей на эшафот с осанкой королевы.

Рядом, старательно чеканя шаг, двигался жених — принц Георг Ольденбургский. Невысокий, худощавый, в мундире, сидящем безупречно и оттого смертельно скучно. Умное, совершенно невыразительное лицо выдавало человека-функцию, привыкшего существовать строго по регламенту. На фоне варварской русской роскоши и сияющей невесты он смотрелся скромным немецким бухгалтером, случайно затесавшимся на коронацию.

— Любуйся, какой взгляд, — шепнул Толстой, склонившись к моему уху. — Кролик перед удавом. Страх в чистом виде. И правильно. Наша Катишь проглотит его, даже не поперхнувшись.

Церемония катилась по накатанной колее. Обмен кольцами, венцы, монотонные молитвы. Глядя на Екатерину, я отмечал, как закаменели ее плечи. Струна, натянутая до предела разрыва.

Финальный аккорд колокольного звона позволил толпе выдохнуть. Официоз сменился фазой поздравлений, и пестрая процессия потекла в Белый зал.

На возвышении, принимая дары, застыли молодожены и Император. Конвейер из послов, министров и генералов двигался мучительно медленно.

Я включил режим наблюдателя.

Вот французский посол Коленкур. Лакеи сгибаются под тяжестью огромной севрской вазы с портретом Наполеона. Едва заметный кивок Екатерины, приклеенная улыбка. Вазу уносят.

Граф Румянцев. Ларь с мехами. Дорого, богато, тривиально. Екатерина касается соболей кончиками пальцев и тут же отдергивает руку, словно от трупа.

Старая княгиня Голицына с иконой в золотом окладе. Поцелуй образа, пустые глаза.

Скука. Она принимает дань, не видя за предметами сути.

Наконец, подошел мой черед.

Я кожей ощущал, как сотни взглядов сфокусировались на моей фигуре. «Саламандра». Шепот пробежал по рядам.

Поклон Императору. Александр кивнул сдержанно. Взгляд читался легко: «Помню».

Поворот к Екатерине.

Она стояла рядом с мужем. Вид уставший. Однако стоило ей узнать меня, маска скуки треснула. В глазах полыхнул огонь из грязного переулка.

— Ваше Императорское Высочество, — обратился я. — Ваше Высочество, принц Георг. Позвольте преподнести вам дар. От любящего брата, руками вашего покорного слуги.

Я протянул футляры камергеру — этикет запрещал прямой контакт. Но Екатерина, нарушая протокол, сделала властный жест, остановив слугу.

— Дайте мне.

Камергер, сбившись с ритма, передал ей бархатные коробочки.

Она взяла первую. С диадемой. Пальцы легли на бархат. Зал притих, стало тихо.

Екатерина медленно приподняла крышку.

Пойманный гранью луч света от паникадила скользнул внутрь, ударив в камень. Зрачки великой княжны расширились, губы дрогнули в немом вдохе.

В бархатной тени футляра «живая вода» хрустальных капель мгновенно трансформировалась, вспыхнув тревожным багрянцем. Кровь на снегу. Огонь, запертый в ледяную тюрьму. Сквозь обманчиво хрупкую пену проступил несгибаемый каркас.

Сообщение дошло до адресата.

Вместо дежурного подарка она смотрела в зеркало собственной души. «Ты — буря. Но у тебя есть стальной стержень. Ты выстоишь».

Крышка захлопнулась быстро. Ладонь накрыла футляр, защищая от чужих, жадных взглядов. Теперь это ее сокровище, которое она не собиралась делить с толпой.

— Благодарю, — тихо произнесла она, чеканя каждое слово. — Это… то, что нужно.

Взгляд, брошенный на меня был полон благодарности.

Футляры перекочевали в руки личной статс-дамы, минуя общего лакея. Второй, с веером-булавой, она даже не стала открывать. Кредит доверия — колоссальный.

Поклонившись, я отступил. Стоявший за спиной Толстой шумно выдохнул.

— Ну ты даешь, Григорий, — шепнул он. — Что там было? Она же ожила. Будто ты ей заряженный пистолет подарил.

— Может быть, и пистолет, Федор Иванович, — усмехнулся я. — Только очень красивый и в дорогой оправе.

Мы отошли к стене. Внутри разливалась приятная пустота выполненного долга. Я сделал это.

С финальным аккордом официоза зал выдохнул, и образовавшуюся пустоту мгновенно заполнил грохот полонеза. Шелка, мундиры, веера — всё закружилось в отработанном веками ритме. Стартовал бал — кульминация светского сезона, биржа тщеславия, где под звон бокалов заключались самые выгодные сделки.

Отступив в оконную нишу, я наблюдал за этим блестящим муравейником. Шампанское лилось рекой, лакеи маневрировали с подносами, воздух густел от аромата духов и запаха разгоряченных тел.

В центре, под каскадом хрусталя огромной люстры, Александр I поднял бокал. Музыка захлебнулась и стихла.

— Господа! — властный баритон Императора заполнил пространство. — В сей радостный день я жалую сестре и ее супругу Аничков дворец. Пусть он станет их уютным домом в столице, куда они смогут возвращаться из своих трудов в Твери.

Взрыв аплодисментов оглушил. Щедрый, истинно царский жест. Жемчужина на Невском. Правда из тени портьеры подарок виделся иначе. Роскошная, комфортабельная золотая клетка. Фраза «возвращаться из трудов» расставила приоритеты: твое место в Твери, дорогая сестра. Здесь ты гостья.

Екатерина принимала поздравления с тонкой улыбкой. Намек явно был понят.

Я просканировал взглядом ее прическу.

Пусто.

В волосах сверкали бриллианты — старая, проверенная фамильная диадема. Скучная. Мой технический шедевр, остался лежать в бархатном гробу футляра.

Глухое разочарование царапнуло изнутри. Расчет строился на другом. Зная ее дерзость, я ожидал немедленной демонстрации. Выход в круг, вспышка «живой крови» в камнях, всеобщий вздох изумления. Мой триумф и минута славы моего ювелирного дома.

Вместо этого результат бессонных ночей и ювелирных нервов пылился в темноте шкатулок.

— Я, признаться, ждал фейерверка, — констатировал Толстой, экономно пригубив шампанское. — А судя по её лицу в церкви, ты вручил ей как минимум ключи от рая.

— Я вручил ей бурю, Федор Иванович, — тихо ответил я, не сводя глаз с танцующих.

Я вкратце описал заказ «Тверских регалий». Граф присвистнул, оценив сложность.

— Сильно, однако.

Взгляд его уперся в вальсирующую пару.

— Она не надела её по одной простой причине. Катишь умнее нас с тобой. Взгляни на Георга. Сейчас она играет роль покорной жены, тени своего мужа. Твоя диадема уничтожила бы этот хрупкий баланс. Слишком агрессивно. Слишком ярко. Надев её, она окончательно превратила бы принца в мебель на собственном празднике. А правила игры она, при всем своем нраве, чтит. Зачем бить лежачего, если этот лежачий — твой супруг?

Я задумался. Екатерина оставила подарок в коробке не из пренебрежения. Напротив, она присвоила ему слишком высокий статус.

Это оружие, его не носят на балы ради хвастовства. Его расчехляют перед боем.

В голове начала складываться общая картина. Тверь. Въезд нового генерал-губернатора. Провинция, готовая пасть ниц перед столичными гостями. И тут появляется владычица. В короне, горящей огнем. С жезлом-веером, на котором выгравирована карта её владений.

Это будет манифест, декларация власти.

Она приберегла мой подарок для личного бенефиса, для момента, когда сцена будет принадлежать только ей, без брата-императора и мужа-тени.

Умно. Расчетливо. По-царски.

Однако мастеру внутри меня от этого было не легче. Мне требовалась сатисфакция здесь и сейчас. А приходилось сжимать набалдашник трости в тени портьеры.

— Терпение, мой друг, — тяжелая ладонь Толстого легла мне на плечо. — Твой час пробьет. Когда из Твери потянутся гонцы с легендами о «чуде», Петербург локти себе изгрызет.

— Надеюсь, — вздохнул я. — Ждать — самое трудоемкое ремесло.

— Зато барыши самые высокие, — усмехнулся граф. — Идем, промочим горло. Вон тот лакей с подносом явно скучает без дела.

Мы двинулись сквозь толпу, разрезая потоки шелка и бархата. Светское общество функционировало как механизм: переваривало новости, генерировало сплетни, формировало альянсы. Я был частью этой системы и одновременно — инородным телом.

Взгляд скользнул по люстре, заливающей зал светом. Моя лампа Арганда в лаборатории давала более живой луч.

Внезапно захотелось домой. В мою «нору». К чертежам, к запаху масла и металла.

Увы, протокол диктовал свои условия. Приходилось продолжать играть роль успешного придворного ювелира: улыбаться, кланяться и ждать. Ждать, когда запущенный моими руками исторический маховик совершит новый оборот.

Вечер окончательно сдал позиции ночи, но бал только набирал обороты. Имя «Саламандра» уже зажило собственной жизнью, опережая своего носителя. Я превратился в местную достопримечательность, живой экспонат, к которому полагалось приблизиться, чтобы подтвердить свой статус осведомленного придворного.

Людской поток разрезал Арман де Коленкур. Французский посол двигался сквозь толпу с грацией сытой акулы, почуявшей кровь. Расшитый золотом мундир сидел идеально.

— Мэтр, — обозначив легкий поклон, он растянул губы в улыбке, больше похожей на дипломатический оскал. — Отрадно видеть вас в добром здравии. После нашей последней… дегустации я опасался, что петербургский климат окажется для вас фатальным.

— Климат здесь суровый, ваша светлость, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Спасает закалка и привычка к резким перепадам температур.

Коленкур чуть прищурился. В памяти посла явно всплыло унижение с «дрянным вином» и мой отказ. Он наверняка знал, что мне известна его роль в обыске. Воздух между нами наэлектризовался.

— Надеюсь, ваше новое творение для Великой княжны столь же… неожиданно, как и «Зеркало» для Жозефины? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Искусство обязано волновать.

— Безусловно. Что ж, удачи вам, мэтр. В России фортуна капризна. Особенно к тем, кто пренебрегает правилами игры.

Оставив шлейф дорогого одеколона и растворился в толпе. Странная ситуация с Коленкуром. Я много раз прокручивал в голове тот день, но все время приходил к одной и той же мысли, что поступил правильно. Нужно четко обозначить свою позицию. А в шпионские игры пусть играют другие.

Не успел я перевести дух, как позицию занял Петр Вяземский. Юный повеса, одетый с иголочки, смотрел на меня с легким высокомерием — поражение в салоне Волконской все еще жгло его самолюбие.

— Мастер, — бросил он небрежно, поигрывая лайковыми перчатками. — Вижу, вы теперь вхожи в лучшие дома. Мои поздравления. Главное, чтобы успех не вскружил голову, падать с высоты больно.

— Высота меня не пугает, — спокойно парировал я.

Вяземский, скривив губы, хмыкнул и удалился, не удостоив меня более ни словом. Золотой мальчик. Жизнь еще не успела объяснить ему разницу между паркетом и реальной землей.

А через минут десять мимо проходил Василий Жуковский. Поэт выглядел задумчивым, словно инородное тело на этом празднике тщеславия. Я его успел окликнуть.

— Шумно здесь, — тихо произнес он, пожимая мне руку. — Слишком много блеска, слишком мало души. Как ваша мастерская? Все собираюсь нанести визит.

— Я переехал в поместье. Заезжайте, Василий Андреевич. Там тихо. И свет там настоящий.

Жуковский махнул головой и ушел, его позвала какая-то дама.

Однако истинным испытанием нервной системы стало появление князя Оболенского. Мой «первый благодетель» материализовался из толпы, окутанный облаком винных паров и запредельного самодовольства. Красный, громкий, невыносимый.

— Григорий! — его рев заставил вздрогнуть даже вышколенных лакеев. — Друг мой! А я всем твержу: это мой человек! Моя находка!

Тяжелые ладони опустились мне на плечи. Князь демонстрировал окружающим права на «гения» с бесцеремонностью базарного торговца. На его пальце сверкала моя работа — кольцо с камнем моей огранки.

— Видите? — он сунул руку под нос проходившему мимо генералу. — Работа Саламандры! Мой заказ! Первый! Единственный экземпляр!

Человек, недавно унижавший меня, шантажировавший Анисью и писавший ядовитые письма, теперь монетизировал наше знакомство.

— Рад видеть вас, князь, — сухо произнес я, освобождаясь от объятий.

— Ну что ты, что ты! К чему эта скромность? Мы же свои люди!

Подмигнув, он поплыл дальше — искать новые свободные уши.

Внезапно гул в зале стих. Море фраков и мундиров расступилось, пропуская чету Юсуповых.

Князь шел, опираясь на трость. Рядом, сверкая жемчугами, плыла княгиня. Остановка этой пары прямо передо мной произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Мастер, — кивок князя был полон уважения, которое невозможно купить. — Рад видеть. Надеюсь, мой лев не забыт?

— Я работаю над механикой, Ваше Сиятельство, — ответил я в поклоне, игнорируя шепот за спиной. — Задача нетривиальная. Лев должен быть живым, а не куклой. Ищу техническое решение.

— Это хорошо. Не торопитесь. Мне нужно чудо, а не поделка.

Княгиня подарила мне теплую улыбку.

— Как ваш ученик? Успокоился?

— Да, княгиня. Вашими молитвами.

— Прекрасно. Талант требует бережного отношения. Заезжайте к нам.

Они проследовали дальше, оставив меня в эпицентре всеобщего внимания. Теперь взгляды окружающих сменились с любопытных на откровенно завистливые.

В конце вечера, когда разъезд гостей был в самом разгаре, я поймал взгляд.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна замерла у выхода. Она смотрела на меня через весь зал, и в ее глазах явно читалось тепло. Едва заметный кивок.

Она довольна. Екатерина уезжает в Тверь, вооруженная моей диадемой и амбициозными планами. Семья спасена от скандала, а мастер получил свое законное место при дворе.

— Пора, Федор Иванович, — ответив Императрице глубоким поклоном, я повернулся к графу. — Спектакль окончен, занавес.

Свежий ночной воздух после дворцовой духоты показался целебным. Ваня, дежуривший у кареты, поймал мой взгляд и без слов распахнул дверцу.

— Домой. В усадьбу.

Упав на сиденье, я позволил себе расслабить мышцы лица. Бал остался позади. Социальный раут завершился, уступая место настоящему делу. Где-то в темноте кабинета ждала лаборатория. А еще серая папка в сейфе.

Колеса застучали по брусчатке, увозя меня в мою крепость.