Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 18

В подземной лаборатории было немного зябко. Результат моих бессонных ночей — скрупулезный анализ финансовых потоков Горного департамента — представлял собой бомбу замедленного действия. Детонация этого документа разнесет в щепки карьеры половины петербургских чиновников.

Стук колес над головой отвлек от мыслей. «Клиент» прибыл.

Я погасил свечи. Пальцы привычно сжали трость.

Подъем по лестнице занял минуту, и яркий дневной свет на мгновение ослепил меня. Во дворе уже ожидал черный экипаж, без гербов и опознавательных знаков. Рядом с ним, словно вытесанный из гранита, застыл адъютант императора. «Человек-тень», обеспечивающий логистику моих тайных операций.

— Груз готов? — его голос звучал без эмоций.

— Лука и Иван уже выносят.

Кряхтя от натуги, мои люди выволокли тяжелый окованный ящик. Адъютант, бегло осмотрев содержимое, махнул головой:

— Благодарю, мастер.

Он уже взялся за ручку дверцы экипажа, собираясь исчезнуть так же незаметно, как появился.

— Постойте.

Мой голос заставил его остановиться.

— Передайте Его Величеству: работа завершена. Абсолютно. Однако результаты слишком опасны для бумаги и чернил. Я запрашиваю личную аудиенцию. Доклад только лично. Секретарям такое знать противопоказано.

Адъютант смерил меня долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь прочесть мысли, затем коротко кивнул:

— Передам.

Колеса зашуршали по гравию, увозя сундук с отработанной макулатурой. Истинная же драгоценность осталась у меня в сейфе.

Поднявшись в кабинет на втором этаже, я подошел к окну. Отсюда открывался вид на задний двор, который граф Толстой, верный данному слову, трансформировал в полноценный плац.

Внизу кипела работа. Двадцать крепких мужчин — отставные егеря и гренадеры, отобранные лично графом, — выстроились в две шеренги. Сам Толстой, с небрежно расстегнутым воротом мундира, мерил шагами пространство перед строем, рассекая воздух коротким хлыстом. Его командный рык долетал даже через рамы:

— Хват жестче! Штык — продолжение руки! Выпад! Резче!

Свист рассекаемого воздуха сливался с тяжелым дыханием людей. Пот заливал их лица, мышцы ныли от бесконечных повторений, строй хранил сосредоточенное молчание. Эти люди понимали, что здесь сытно кормят, щедро платят, а командир — настоящий боевой офицер, знающий цену крови.

Гарнизон «Саламандры» обретал реальные очертания, превращаясь из идеи в боевую единицу.

Наблюдая за муштрой, я просчитывал варианты будущего. Конец мая 1809 года. До момента, когда Великая Армия перейдет Неман, оставалось ровно три года. Три года относительного мира.

Наполеон Бонапарт. Гений войны. Современники приписывали ему сверхъестественные способности, упуская из виду главную деталь: император был гениальным кадровиком. Его сила базировалась на плечах маршалов. Он находил самородки и вставлял их в нужные пазы своей военной машины.

Я легко вспомнил ключевые фигуры грядущего вторжения. Они не зря вошли в историю.

Луи-Николя Даву. «Железный маршал». В моей картотеке вероятностей он значился как идеальный исполнительный механизм. В 1812 году его первый корпус станет семидесятитысячным тараном. Именно этот методичный педант возьмет Смоленск и перемелет русские полки под Салтановкой. Устранение такой фигуры в дебюте партии лишит французскую машину несущей оси. Армия потеряет свой хребет.

Иоахим Мюрат. Король кавалерии. Безрассудный храбрец, способный в 1812 году гнать русскую армию от границы до Москвы, не давая ей ни минуты передышки. В день Бородина он лично, под шквальным огнем, бросит конницу на батарею Раевского. Его безумие заразно, оно воспламеняет солдат. Стоит убрать Мюрата с доски — и французская кавалерия ослепнет, станет осторожной, потеряет свой знаменитый натиск.

Мишель Ней. «Храбрейший из храбрых». Тот, кто будет штурмовать Семеновские флеши, шагая по колено в крови. Но его главная роль — в финале. Именно Ней спасет остатки армии при отступлении, прикрывая переправу на Березине с ружьем в руках, как простой рядовой. Без него организованный отход превратится в хаотичную бойню, и сам Император рискует оказаться в плену.

Отойдя от окна, я постучал пальцами по столу. Картина складывалась ясная.

Мощь Наполеона — в его руках, в его маршалах. Обезглавить армию — значит лишить гения инструментов. Император не может быть везде одновременно. Без талантливых исполнителей его стратегический гений начнет буксовать, вязнуть в ошибках посредственностей.

Воевать с французской армией по правилам этого века, выставляя строй на строй, — значит согласиться на кровавую мясорубку. Победа возможна, цена же окажется непомерной.

Требовалось сменить парадигму. Бить следовало точечно. По центрам принятия решений. Выбить командный состав: маршалов, генералов, ключевых адъютантов. Превратить отлаженный механизм в стадо, лишенное пастухов. Это в будущем легко найти замену почти любому генералу. Здесь же — это высококвалифицированный актив, который решает исходы битв.

Местные дворяне назвали бы это варварством. Офицеры девятнадцатого века считают прицельную стрельбу по командирам низостью. Однако война — это не дуэль в Булонском лесу. Здесь отсутствует кодекс чести, существует эффективность. Победа или смерть.

Для реализации плана мне требовался инструмент — точная, дальнобойная, надежная винтовка. Техническое решение этой задачи я возьму на себя.

Главная проблема заключалась в людях. Мне нужен десяток человек. Особого сорта. Линейные солдаты, привыкшие к механической муштре и штыковым атакам, здесь бесполезны. Требовались охотники. Люди, умеющие растворяться в лесу, ждать сутками, сливаясь с ландшафтом, и бить без промаха на предельной дистанции. Хладнокровные профессионалы, у которых не дрогнет палец, когда в перекрестье прицела появится золотое шитье маршальского мундира.

Снайперский отряд. Моя личная гвардия теней. Но где же их найти?

Взгляд снова упал на плац, где Толстой продолжал вколачивать дисциплину в новобранцев. Среди этих егерей и сибиряков наверняка есть самородки, способные попасть белке в глаз со ста шагов.

Придется заняться селекцией лично. Искать, проверять, обучать. Такую тайну опасно доверять Толстому, но проверить почву нужно. Он, при всех своих достоинствах, остается офицером с предрассудками чести. Мне нужны убийцы, патриоты, безусловно, но готовые переступить через правила войны ради победы.

Мелодичный звон колокольчика снизу прервал поток мыслей. Обед.

Мир интриг, схем и будущей кровавой жатвы отступил на второй план. Внизу ждал теплый суп и разговоры о пустяках.

Поправив манжеты и одернув сюртук, я вышел из кабинета, на ходу надевая маску добропорядочного ювелира.

Анисья, пунцовая от печного жара, орудовала половником, разливая по тарелкам огненное варево. Прошка с Катей изображали примерных ангелочков, молитвенно сложив руки на коленях, хотя край скатерти предательски подрагивала: под столом, судя по всему, шла ожесточенная перестрелка ногами.

Но центром композиции была Варвара Павловна. Светлое домашнее платье удивительным образом стерло с ее лица лет пять, а вместе с ними — и привычный вид суровой управляющей. Передо мной сидела невеста, светящаяся мягким, внутренним светом.

— Прошу к столу, Григорий Пантелеич, — ее голос звенел. — Щи сегодня удались на славу.

Обед тек размеренно, под стук ложек и необязательные разговоры о видах на урожай и капризах погоды.

— Алексей Кириллович прислал нарочного с письмом, — сообщила Варвара, и ее пальцы едва заметно дрогнули, поправляя салфетку. — Он уладил вопрос с полковым священником. Венчание назначено на восьмое июля. Сразу по окончании Петрова поста.

— Прекрасные новости, — я кивнул, отправляя в рот ложку густых щей. — Значит, времени на раскачку почти нет.

Отложив хлеб, я посмотрел на нее:

— Варвара Павловна, я дал согласие быть посаженным отцом и от слов своих не отказываюсь. Однако, признаться, в тонкостях дворянского этикета я не силен. Я человек простой, званиями не избалован. Какова моя роль? Что конкретно от меня требуется?

Варвара тепло улыбнулась, даже чуть снисходительно:

— О, ваша роль — самая почетная, Григорий Пантелеич. Посаженный отец — это фигура. Вы замещаете мне родного отца, упокой Господь его душу.

Она отложила приборы, переходя на торжественный тон:

— Во-первых, благословение образом перед выездом в церковь. Старинный, обычай. Невеста кланяется вам в ноги, прося напутствия, а вы осеняете ее иконой и говорите нужные слова.

Я мысленно прокрутил эту мизансцену. Варвара, взрослая, сильная женщина, склоняется передо мной в поклоне. А я держу икону. Ответственность, однако.

— Во-вторых, — продолжила она, загибая тонкий палец, — вы ведете меня к алтарю. Ваша рука передает мою руку Алексею Кирилловичу. Это символ, Григорий Пантелеич. Вы ручаетесь за меня, передавая из своего «дома» под покровительство мужа.

— Ручаюсь, — серьезно подтвердил я. — Алексей — человек чести и достойный мужчина. Передать вашу судьбу в его руки я могу с легким сердцем.

— И в-третьих, на свадебном пиру у вас почетное место. Рядом с молодыми

Слушая ее, я понимал, что влип — будет публичная декларация моего статуса. Варвара, потомственная дворянка, вдова боевого офицера, официально признавала меня — безродного, по сути, ювелира — своим покровителем и главой клана. Лестно? Безусловно. Но и обязывает ко многому.

Мысль о подарке только сейчас пришла. Варвара, разумеется, промолчала — воспитание не позволяло делать намеки, — но я прекрасно понимал: посаженный отец не может явиться с пустыми руками. Подарок должен соответствовать моменту. Нужна Вещь. Артефакт. То, что станет фамильной реликвией и переживет всех.

Дети слушали этот взрослый разговор, забыв про еду. Для них предстоящее действо было сродни волшебной сказке.

— А медведь будет? — Прошка замер с недоеденным пирогом, глядя на нас исподлобья с абсолютной серьезностью. — Всамделишный? Я у Лунина видел, на цепи. Ученый, плясать умеет.

Варвара прыснула в кулак, едва не поперхнувшись чаем.

— Какой еще медведь, Прохор? Побойся Бога. У нас приличное венчание, а не цыганский табор или гусарский кутеж.

— А граф Толстой придет? — не сдавался мальчишка.

— Разумеется. Он друг жениха.

— Ну, тогда медведь точно будет, — припечатал Прошка с уверенностью бывалого стратега. — Граф без медведя не пойдет. Или сам он — медведь. Он вчера на плацу так рычал, что у гренадеров кивера с голов сыпались.

Столовая взорвалась хохотом. Даже Анисья растянула губы в улыбке, хотя и шикала на сына.

— Не бойся, Проша, — отсмеявшись, сказал я. — Если граф и приведет косолапого, мы его пирогами задобрим. Толстой, он как медведь — добрый, пока сытый.

Я перевел взгляд на Варвару. Счастье ей шло. Эта женщина прошла через ад: нищету, вдовство, страх за будущее дочери, унизительные поиски куска хлеба. Она выстрадала свой покой. И черт возьми, мне было приятно осознавать, что в этом есть и моя заслуга.

Обед подошел к концу. Я поднялся, опираясь на трость.

— Благодарю, Анисья. Варвара Павловна, прошу меня извинить, я буду у себя. Требуется обмозговать пару идей.

Свадебная суета немного приглушила грохот грядущей войны в моей голове, но теперь мысли вернулись, причудливо переплетаясь с идеей подарка.

Что подарить? Кольца? Банально, да и жених наверняка уже заказал. Сервиз? Скука смертная, пылесборник. Нужно что-то личное, уникальное. То, что может сделать только Мастер.

Усевшись за стол, я покрутил в пальцах карандаш, глядя на чистый лист бумаги.

Солнечный свет заливал столешницу, слепя глаза и раздражая своей неуместной жизнерадостностью. В кабинете было слишком тихо и слишком мирно для того хаоса, что творился в моей голове.

Передо мной лежал чистый лист. Подарок. Это не просто жест вежливости. Варвара и Алексей стали частью моего ближнего круга, той самой «семьей», которой у меня не было в этом веке. Подарить им дежурный сервиз или стандартные кольца — значит расписаться в безразличии. Требовался эксклюзив, вещь с характером.

Ручка заскрипела по бумаге, выстраивая первые линии.

Для Варвары… Отметаем банальности. Никаких статичных цветов. Нужна динамика. Брошь-трансформер. Я начал набрасывать кинематическую схему: цветок на шарнирах. Легкое движение пальца, скрытая пружина распрямляется, и бутон превращается в раскрытую лилию. Или нет, лучше модульная конструкция. Брошь, разбирающаяся на кулон и серьги. Это в ее стиле — сочетание женственности и жесткой практичности. Хотя… Ладно, пока пусть будет такой вариант.

Теперь Алексей. Боевой офицер, человек с двойным дном. Ему не нужны безделушки. Ему нужен функционал. Массивная печатка? Слишком просто. Запонки. Но не простые. Я вычерчивал разрез механизма: полая ножка, микроскопическая резьба. Контейнер. Достаточно вместительный. Или это лишнее? Ладно, пусть будет…

Эскизы покрывали лист, идеи сменяли друг друга, трансформируясь из смутных образов в чертежи. В эти вещи я вкладывал послание: «Я знаю, кто вы, и я на вашей стороне».

Отложив ручку, я потер виски. Подарки — вершина айсберга. Пришло время взглянуть в лицо настоящим проблемам.

Потрепанный блокнот с планами лег на стол. Список задач напоминал расписание смертника.

Первая позиция. «Серая папка». Доклад Императору. Приоритет высший, уровень опасности — критический. Передача документов согласована, но Александр не ограничится чтением. Ему нужен диалог. Мне придется защищать этот доклад как диссертацию. Каждая цифра должна быть отлита в граните. Ошибка недопустима.

Вторая позиция. Заказ князей Юсуповых. Печать-автомат. Лев должен рычать, сокол — бить крыльями. Это высший пилотаж механики: сотни микроскопических шестерен, кулачковых валов и пружин. Илья и Степан справятся с черновой обточкой, но сборка и отладка — только мои руки. Часовая точность, помноженная на ювелирное изящество.

Третья позиция. «Древо Жизни» для вдовствующей Императрицы. Мой пропуск в высшую лигу, золотой билет ко двору Марии Федоровны. Пока есть только концепт — термочувствительные листья и портреты внуков в раскрывающихся бутонах. Реализация потребует кропотливого труда. Эмаль, чеканка, точная термомеханика.

Четвертая. Моя личная одержимость. Демантоид. Камень Боттома. Он лежал в сейфе. Руки чесались заняться огранкой, сделать шедевр для себя, но время… Время утекало сквозь пальцы, как вода.

И, наконец, пятый пункт.

Винтовка.

Ствол, оптическая схема прицела. Настоящий инструмент войны. 1812 год неумолимо приближался. Мне нужен работающий прототип. Полигонные испытания. И люди. Снайперская группа. Их нужно найти, отобрать, научить работать с оружием, опережающим эпоху на полвека.

Голова шла кругом. Я всего лишь человек. У меня один мозг и две руки. Я — ювелир, а не многорукий Шива.

— Мне нужен штат, — прошептал я в пустоту кабинета. — Мне нужны соратники, те, кому можно делегировать мысли.

Взгляд упал на окно. Внизу, на плацу, граф Толстой продолжал муштровать новобранцев. Он орал, махал руками, его энергия била ключом. Он решал свою задачу грубой силой и харизмой. Мне же предстояло решить свою интеллектом.

Придется жестко расставить приоритеты. Иначе я сгорю. Сначала доклад — это вопрос выживания. Юсупов — после, это вопрос репутации и денег. Древо — по остаточному принципу. Винтовка — в ночные смены. А демантоид… камень пролежал в земле миллионы лет, подождет еще пару месяцев.

Делегировать. Единственный способ не сойти с ума.

Закат окрасил усадьбу в тревожные багровые тона. На столе ровно гудела лампа Арганда — я все-таки перетащил третью из лаборатории, нечего качественной пылиться без дела. В конусе яркого, белого света дорабатывался эскиз запонок, пока снизу доносились приглушенные звуки мирной жизни: звон посуды в руках Анисьи и неугомонный треп Прошки.

Пасторальную симфонию разорвал нарастающий стук копыт. Кто-то гнал лошадь галопом, не разбирая дороги, выжимая из животного последние силы.

Спустя минуту в дверь кабинета деликатно постучали. Лука вошел, держа пакет с сургучным двуглавым орлом, словно святыню — бережно, едва ли не с трепетом.

— Посыльный, — доложил он, в его голосе сквозило священное уважение к мундиру. — От Государя.

Плотная, дорогая гербовая бумага легла в ладонь. Началось. Механизм запущен.

Сургуч поддался с хрустом. Внутри — единственный лист. Текст, выведенный безупречным почерком канцеляриста, напоминал печатный шрифт.

«Его Императорское Величество желает видеть мастера Саламандру завтра, в полдень, в Гатчинском дворце. По вопросу, переданному через адъютанта».

Коротко и сухо.

Однако ниже, под официальным протоколом, обнаружилась приписка. Другая рука. Летящий почерк, изящные завитки.

«Вдовствующая императрица Мария Федоровна также выражает надежду на беседу касательно ее скромных умений ювелира».

Одно письмо от двух людей? Не припомню такую практику. Письмо легло на стол рядом с чертежами.

Двойной вызов. Сын и мать.

Гатчина. Любимая резиденция Павла, превращенная Марией Федоровной в свой личный бастион, замаскированный под райский сад.

Ситуация прояснилась: намечался перекрестный допрос. «Семейный совет» Романовых. Меня брали в клещи два самых влиятельных человека России. Александр жаждал правды о казнокрадстве и «черной дыре» в бюджете. А вот что нужно Марии Федоровне? Нет никаких догадок.

Предстоял экзамен высшей категории сложности. Права на ошибку и пересдачу история мне не предоставит.

Я поднял взгляд на замершего в ожидании Луку.

— Передай посыльному: я буду в срок. Распорядись готовить парадную карету. Завтра мы едем в Гатчину.

Он поклонился и бесшумно исчез.

Завтра в полдень момент истины, решится судьба доклада. Мне предстояло убедить Царя запустить маховик репрессий, доказав, что колонки цифр в моем отчете — не бред сумасшедшего, а диагноз системе.

И параллельно — очаровать Императрицу.

— Ну что, Ваше Величество, — прошептал я в пустоту. — Вы жаждали правды? Боюсь, она встанет вам поперек горла.

Подойдя к темному окну, я вгляделся в ночь. Усадьба погрузилась в сон, лишь на сторожевых вышках ровно горели огни.

— Спокойной ночи, Толя, — прошептал я своему отражению в темном стекле. — Выспись. Ох и тяжко будет завтра…