Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 11

Гатчина. Апрель 1809 года.

В Гатчинском дворце утро наступало медленно, словно опасаясь нарушить строгий этикет, установленный еще при покойном императоре Павле. Солнце, пробиваясь сквозь тяжелые гардины, выхватывало из полумрака личных покоев Вдовствующей императрицы золоченые рамы портретов и фарфоровые статуэтки пастушек. В воздухе витал аромат гиацинтов.

Мария Федоровна сидела во главе небольшого круглого стола. Несмотря на ранний час, она была одета безупречно: строгое платье из темно-лилового бархата, кружевной чепец, скрывающий седину, нитка крупного жемчуга. Она держала спину прямо, как на параде, и даже чашку с чаем подносила к губам с величественной грацией, которая не допускала суеты.

Напротив нее сидела Великая княжна Екатерина Павловна.

Любимая сестра Императора выглядела так, словно не спала всю ночь. Под ее большими, выразительными глазами залегли тени. Она нервно крутила в пальцах серебряную ложечку, то и дело бросая взгляд в окно, за которым расстилался парк.

— Катишь, оставь ложку, — голос матери прозвучал мягко, правда с легкой строгостью. — Ты испортишь серебро. И мои нервы.

Екатерина вздрогнула, уронила ложечку на блюдце. Резкий звон фарфора заставил поморщиться Вдовствующую императрицу.

— Простите, maman, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Ты выглядишь ужасно, — констатировала императрица, намазывая масло на тончайший ломтик хлеба. — Тебе скоро под венец, а ты похожа на привидение. Герцог Георг испугается, увидев такую невесту.

Екатерина вспыхнула. Имя жениха подействовало на нее как искра на порох.

— Пусть пугается! — выпалила она. — Может, тогда он сбежит обратно в свой Ольденбург! Maman, вы же знаете, я не выношу его. Он… он сухарь! Педант! Он может часами рассуждать о правилах выездки лошадей или о сукне для мундиров, но не видит ничего дальше своего носа. Я задохнусь рядом с ним!

Она отодвинула от себя тарелку с нетронутым пирожным.

— Он будет читать мне морали до конца моих дней. «Екатерина, ваш смех слишком громок. Екатерина, ваш шаг слишком широк». Я не смогу жить по уставу!

Мария Федоровна отложила нож. Ее лицо осталось спокойным, зато в глазах мелькнуло понимание. Она сама когда-то приехала в Россию юной принцессой, чтобы стать женой Павла, человека, мягко говоря, непростого. Она знала цену династическому долгу.

— Брак — это служба, Катишь, — сказала она тихо. И порой она тяжелее солдатской.

Она подалась вперед, накрыв руку дочери своей ладонью.

— Ты думаешь о Георге как о мужчине. А ты подумай о нем как о возможности.

Екатерина подняла голову, удивленно глядя на мать.

— Какой возможности? Стать нянькой для великовозрастного принца?

— Стать хозяйкой, — поправила императрица. — Александр назначает его генерал-губернатором трех губерний: Тверской, Ярославской и Новгородской. Это сердце России. Георг будет губернатором на бумаге. Он будет подписывать указы, принимать парады и следить за порядком в казармах. Это его стихия. Но кто будет настоящей душой этого края?

Она многозначительно помолчала.

— Георг ведом. И вести его должна ты. Ты сможешь сделать там все, что захочешь. Устраивать балы, покровительствовать искусствам, строить дороги… или плести интриги, если тебе так угодно. Никто не посмеет тебе перечить. Там ты будешь первой.

Екатерины вздохнула. Мать знала, на какие струны нажимать. Амбиции дочери были ее главной силой.

— Вы хотите сказать… я буду править?

— Ты будешь направлять. Мудрая жена всегда в тени мужа, но именно она держит вожжи. Георг будет счастлив, если ты избавишь его от бремени светских обязанностей.

Екатерина задумалась. А ведь Саламандра говорил о том же по сути своей. Перспектива стать фактической правительницей трех губерний выглядела заманчиво — всяко лучше, чем роль послушной супруги.

— Но Александр… — она нахмурилась. — Брат ведь делает это не просто так. Он удаляет меня из Петербурга. Он боится.

— Александр делает то, что полезно для Империи, — отрезала сказала мать. — И ты должна понимать это. Твой брак укрепляет наш союз с Ольденбургом. Это наш форпост в Германии. Наполеон подминает под себя Европу, и нам нужны верные союзники. Твой долг — быть полезной.

— Полезной… — эхом отозвалась Екатерина. — Всегда полезной. Как разменная монета.

Она встала и подошла к окну.

— Я не хочу быть монетой, maman. Я хочу быть иной.

— Так стань, — ответила императрица.

Она обернулась.

— Я понимаю. Я поеду. И я сделаю Тверь центром, с которым придется считаться.

— Вот это слова Великой княжны, — одобрительно кивнула Мария Федоровна. — А теперь садись и поешь.

Екатерина вернулась за стол. Она взяла пирожное. В ее голове уже крутились мысли о будущем. О Твери. О Георге, которым она будет управлять. И о том, что ей нужен символ этой власти.

Мария Федоровна наблюдала за дочерью. Она видела, как меняется выражение лица Екатерины — от капризного недовольства к спокойной уверенности. Она вырастила достойную смену.

— Кстати, — как бы невзначай произнесла императрица, поднося чашку к губам. — Раз уж мы заговорили о долге…

Екатерина напряглась. Тон матери изменился. В нем появились те нотки, от которых тряслись поджилки даже у генералов.

— Я слышала одну… странную историю. О пасхальном дне.

Сердце Екатерины сбилось с ритма.

— О чем ты? — переспросила она, стараясь не подавать вида.

— О том, когда весь двор молился в Зимнем, а одна… особа решила, что ей тесно в стенах дворца.

Мария Федоровна поставила чашку на блюдце.

— Говорят, эта особа покинула прием. Тайком. В мужском платье. И вернулась поздно.

Екатерина почувствовала, как кровь отливает от лица, но тут же взяла себя в руки. Она вскинула подбородок.

— И что? — спросила она с вызовом. — Даже если и так? Разве птица не имеет права вылететь из клетки, чтобы расправить крылья?

Мать посмотрела на немигающим взглядом.

— Птица может. Но Великая княжна — нет. Ты рисковала, Катишь. Репутацией. Браком. Будущим. Если бы тебя узнали…

— Но не узнали же!

— Не узнали, — согласилась императрица. — Потому что рядом оказался человек, который сумел прикрыть твою глупость.

Она улыбнулась уголками губ.

— Мастер Саламандра. Любопытный персонаж. Не находишь?

Екатерина замерла, сжав под столом кулаки. Мать знала не только о побеге, но и о спутнике. Это ее пугало. Что еще она знает?

— Саламандра… — повторила Екатерина, стараясь выиграть время. — Да, я знаю этого мастера. Он делает для меня заказ.

— Заказ? — Мария Федоровна приподняла бровь. — И только? Катишь, я не слепая. Я знаю, что именно он привел тебя обратно во дворец. Через черный ход.

Екатерина вспыхнула. Гнев, который она сдерживала, прорвался наружу.

— Вы следили за мной⁈ Maman, это низко! Я не преступница!

— Не следила, — спокойно ответила императрица, отпивая чай. — Я оберегала. У стен есть уши, а у дворца — глаза. Ты думала, что надела штаны и стала невидимой? Если бы не этот твой… мастер, тебя бы задержал первый же патруль. И тогда скандала было бы не избежать.

Она поставила чашку.

— Я молчала, чтобы не омрачать свадьбу. Александр в ярости, но я убедила его, что это просто прогулка. Шалость. Но теперь… Я хочу знать правду.

Екатерина молчала. Отрицать было бессмысленно.

— Я задыхалась, maman! — выдохнула она наконец. — Этот этикет, улыбки… Я чувствовала себя так, будто меня хоронят заживо! Я сбежала, чтобы просто вдохнуть воздуха! Чтобы почувствовать, что я еще жива!

Она посмотрела на мать с вызовом.

— Да, я гуляла по городу. Я видела грязь, я видела пьяных, я видела жизнь вне дворца! И это было лучше, чем стоять в церкви и изображать святость. Саламандра… просто помог мне не наделать глупостей. Он был единственным, кто не кланялся мне как холоп, а говорил правду.

Мария Федоровна слушала, не перебивая. В ее глазах не было осуждения. Наоборот, там появилось понимание. Она сама когда-то была молодой, гордой и запертой в золотой клетке.

— Свобода… — задумчиво произнесла она. — Хмельное вино. Я помню.

Она отвернулась к окну.

— Когда умер твой отец… Я тоже хотела сбежать. Бросить все, уехать в Павловск, забыть этот проклятый дворец. Но я осталась потому что долг выше желаний. Ты — моя дочь, Катишь. В тебе течет моя кровь. Я понимаю тебя.

Екатерина удивленно посмотрела на мать. Она ожидала нотаций, а получила исповедь.

— Но бунт должен быть умным, — продолжила императрица, возвращаясь к своему обычному тону. — Ты вернулась. А этот мастер… Он, похоже, не так прост, как кажется. Суметь убедить тебя вернуться — это талант.

— Он не убеждал, — возразила Екатерина. — Он просто показал мне другой путь.

— И какой же?

— Он сказал, что Тверь — это не ссылка. Также как и ты говоришь. Он говорил, что я могу сделать там свое «королевство». И он делает для меня символы этого королевства.

— Символы? — Мария Федоровна заинтересовалась.

— Да!

Екатерина говорила с жаром, описывая замысел Григория. Мать слушала внимательно. Ей нравился этот ход. Двойное дно. Политика, воплощенная в ювелирном украшении.

— Умно, — признала она. — Весьма умно. Угодить и брату, и тебе — задача не из легких. Этот Саламандра — дипломат.

Она посмотрела на дочь. Та не совсем поняла эту ее фразу.

— Знаешь, Катишь… Я рада. Рада, что ты нашла себе занятие. Что ты думаешь о Твери, а не о том, как насолить Александру здесь.

В голове императрицы пронеслись другие мысли, которые она не стала озвучивать. Она знала о слухах. О том, что Ростопчин и «русская партия» делают ставку на Екатерину, видя в ней альтернативу «либеральному» Александру. Отъезд дочери в Тверь был спасением для династии. Это разряжало обстановку, убирало опасную фигуру с доски. И если этот ювелир помог ей принять ссылку как награду — честь ему и хвала.

— Тверь даст тебе простор, — сказала она вслух. — Там ты будешь первой. И хорошо, что рядом с тобой оказался человек, который направил твою волю в мирное русло.

Мария Федоровна улыбнулась.

— Мне нравится этот мастер. Он полезен. И он верен — раз не выдал тебя и вернул домой. Я бы, наверное, хотела, чтобы он был ближе к тебе. Чтобы он поехал в Тверь.

— Он не поедет, — покачала головой Екатерина. — У него здесь дело. Дом, заказы. Он… гордый.

— Гордый мещанин… — задумчиво протянула императрица. — Это проблема. Пока он никто, он уязвим. Любой чиновник может его раздавить. А тебе нужны сильные люди.

Она постучала пальцами по столу.

— Что, если мы это исправим? Что, если мы дадим ему статус?

Екатерина встрепенулась.

— Вы хотите…

— Я думаю, как привязать его к нам. И как защитить. Человек с таким талантом и таким умением молчать — находка для династии.

Императрица откинулась на спинку кресла, наблюдая, как солнечный луч играет в гранях хрустального графина. В ее душе царил покой, какого она не знала уже несколько месяцев.

Напряжение, висевшее над семьей, начало спадать. Екатерина, ее любимая, но непредсказуемая Катишь, наконец-то нашла то, что искала.

Мария Федоровна слишком хорошо знала придворную кухню. Староверы, консерваторы, обиженные вельможи — все они смотрели на Великую княжну как на спасительницу Отечества. Шепотки по углам, многозначительные взгляды, тайные записки… Все шло к тому, что во дворце могла возникнуть новая фронда. А там и до беды недалеко.

Императрица помнила ночь убийства Павла. Крики, топот сапог в стенах Михайловского замка. Она не хотела повторения. У нее были сыновья — Николай, Михаил. Они были еще детьми, но уже стояли в очереди на престол. Любая смута илим трещина в фундаменте династии могла стать для них роковой. Если Екатерина, подстрекаемая «русской партией», решит, что она достойнее брата… Это будет гражданская война в рамках одной семьи.

Отъезд Екатерины в Тверь задумывался Александром как изгнание опасной фигуры. Но ссылка опасна тем, что ссыльный может затаить злобу и начать плести заговор из глуши, превратившись в мученика.

А теперь все изменилось. Екатерина ехала в Тверь как завоевательница. Она горела идеей создать свой двор, свое маленькое царство. Она думала о балах, о дорогах, о диадемах, а не о полках и манифестах. Ее энергия, которая могла сжечь столицу, теперь будет направлена на обустройство губернии.

И все это благодаря одному человеку.

— Саламандра… — прошептала Мария Федоровна, пробуя имя на вкус.

Этот безродный мастер, взявшийся ниоткуда, сыграл роль лекаря. Он принял на себя удар ее гнева, перенаправил ее волю и, сам того не ведая, помог спасти династию от внутреннего раскола.

Она улыбнулась. Ей определенно нравился этот человек. В нем не было раболепства, свойственного придворным, но не было и наглости фаворита. Он был человеком дела. И он был верен слову — вернул беглянку, не попросив награды, и сохранил тайну.

Такие люди — редкость. Ими нельзя разбрасываться.

— Он нужен тебе, Катишь, — повторила мысль она, глядя на дочь, которая задумчиво ковыряла вилкой пирожное. — В Твери тебе понадобятся люди, которые умеют делать дело. Которые могут построить мост, украсить дворец, организовать праздник так, чтобы о нем писали. Люди с фантазией.

— Ему вряд ли это интересно, — пожала плечами Екатерина. — Унего в Петербурге мастерская, заказы. Зачем ему в Тверь?

— Значит, нужно сделать так, чтобы он захотел. Или чтобы он мог служить тебе, оставаясь в столице.

Мария Федоровна нахмурилась.

— Этот мастер… Он ходит по краю, Катишь. Он поднялся слишком высоко для своего сословия. И многие захотят столкнуть его вниз. Просто из зависти. Или чтобы указать ему его место. Аракчеев уже косится на него, я знаю.

Екатерина подняла голову. В ее глазах сверкнул гнев.

— Я не дам его в обиду. Он под моим покровительством. Я сломаю любого, кто его тронет.

— Твое покровительство — это дырявый щит, пока ты в Твери. Здесь, в Петербурге, его съедят. У мещанина нет защиты. Его нельзя вызвать на дуэль — его можно только избить палками или посадить в долговую яму по ложному доносу. И ты узнаешь об этом, когда будет уже поздно.

Мария Федоровна постучала пальцами по столу.

— Мы должны помочь ему. Если мы хотим использовать этого человека, мы должны его сохранить. Он умеет молчать. И поэтому мы не можем оставить его без защиты.

Она посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом.

— Пусть Александр дарует ему дворянство, — сказала Екатерина. — Потомственное. За спасение… ну, скажем, фамильной чести. Он заслужил.

Она откинула со лба непослушный локон.

— Представьте, maman: Григорий Саламандра, дворянин, камер-юнкер. Он сможет бывать при дворе, он сможет носить шпагу, он сможет ответить любому обидчику. Никто не посмеет косо посмотреть на человека, которого возвысил сам Император. Это решит все проблемы. Он станет своим.

Мария Федоровна медленно покачала головой. В ее взгляде сквозила усталость человека, который слишком хорошо знает, как устроен этот мир, и как легко благие намерения превращаются в яд.

— Это решит одни проблемы, но создаст другие. Ты рассуждаешь как женщина, которая хочет отблагодарить рыцаря.

Она встала и прошлась по комнате, шурша тяжелыми юбками.

— Подумай, Катишь. Кто такой Саламандра для двора? Выскочка. Мещанин. Гениальный, да, но ремесленник. Если Александр завтра подпишет указ о даровании ему дворянства… Знаешь, что начнется?

Императрица остановилась у камина, глядя на тлеющие угли.

— Скандал. Старая аристократия — Голицыны, Долгоруковы, те же Ростопчины — воспримут это как личное оскорбление. Как пощечину. Они и так скрипят зубами, глядя на Сперанского. Сын сельского попа, который пишет законы для Империи! Они ненавидят его лютой ненавистью. А теперь представь, что мы добавим к этому ювелира. Человека, который вчера чинил им брошки, а сегодня стоит с ними в одном ряду на приеме.

Она посмотрела на дочь.

— Они не простят. Они затравят его. И Александра обвинят в том, что он окружает себя плебеями, попирая вековые устои. Нам сейчас не нужна война с дворянством, нужен мир.

— Но у него есть заслуги! — возразила Екатерина. — Он спас меня!

— И мы можем объявить это публично? — тихо спросила мать.

Екатерина прикусила губу. Она понимала, что награда не может быть громче подвига, если подвиг тайный.

— Получается тупик, — сказала она с досадой. — Наградить нельзя, потому что нельзя сказать, за что. А не наградить — значит оставить его под ударом. Его и так пытались убить, maman! Я слышала. Он беззащитен.

— В этом и сложность, — кивнула Мария Федоровна. — Пока он мещанин, пока он «чудак-мастер», он полезный, ценный слуга короны. Его можно защищать как собственность. Если кто-то тронет моего личного ювелира, это будет оскорблением мне. Я могу посадить обидчика в тюрьму, могу разорить, могу выслать из столицы. И никто не возмутится. Потому что я защищаю свое.

Она вернулась к столу.

— Но если он станет дворянином… Он станет формально равным. И тогда он попадет в жернова. Интриги, кодексы чести, дуэли. Любой бретер, наемный убийца с дворянской грамотой сможет спровоцировать его в клубе, вызвать к барьеру и пристрелить на законных основаниях. И мы ничего не сможем сделать. Его съедят, Катишь. За неделю.

Екатерина молчала. Она представила Григория, стоящего под дулом пистолета какого-нибудь наглого гвардейца, нанятого врагами. Он не умеет стрелять. Он не умеет фехтовать. Не вечно же ему прятаться за бретерами. Он мастер, а не солдат.

— Вы правы, — признала она неохотно. — Я не подумала об этом. Я хотела как лучше.

— Дворянство давать опасно. Он нужнее и ценнее как «художник». Человек, который стоит вне иерархии, но имеет доступ туда, куда закрыт вход министрам. К нам. К нашему доверию.

Мария Федоровна взяла со стола серебряный колокольчик, но не позвонила. Она задумчиво вертела его в руках, разглядывая тонкую гравировку.

— Знаешь, я думаю, нам не нужно делать его дворянином. Нам нужно сделать его… незаменимым. Настолько, чтобы сама мысль о том, чтобы тронуть его, казалась безумием.

В ее глазах появился блеск. Она увидела решение.

— Титул — это всего лишь слово. А мастеру нужно дело. Масштаб. Он перерос Петербург. Ему тесно в наших интригах.

Она посмотрела на дочь.

— Я придумала кое-что получше. Я дам ему возможность, которой нет ни у одного графа. Я дам ему крылья.

— Крылья? — удивилась Екатерина. — О чем вы?

Мария Федоровна улыбнулась. Загадочно и властно.

— Увидишь. Скоро увидишь.

Она позвонила в колокольчик. Дверь отворилась, на пороге застыл лакей.

— Велите закладывать карету, — сказала она. — Я возвращаюсь в Петербург. У меня появилось дело, которое не терпит отлагательств.

Она встала и направилась к выходу, попрощавшись с дочерью. Решение было принято.

Екатерина смотрела ей вслед. Она не понимала что задумала мать.