Злодейка желает возвышения

Глава 11. Шэнь Улан

Возвращение в лагерь стало для меня смутным пятном, сотканным из усталости и облегчения. Едва мы миновали частокол, как меня поглотила суета обустройства: найти для матери дополнительные одеяла против ночной прохлады, убедиться, что у нее будет горячая пища, узнать, принесет ли кто-то для нее дополнительную циновку. Я металась между воинами и палатками, как перепуганная ящерица, пока, наконец, не удостоверилась, что матушка устроена возле меня, у нее есть место для сна, и она вполне довольна новыми условиями.

Только тогда волнение отпустило, и я почувствовала, как ноги подкашиваются от изнеможения. Добравшись до своего скромного шатра, я не стала даже раздеваться, а просто рухнула на жесткую постель, и мгновенно провалилась в бездонный, беспробудный сон, где не было ни тревог, ни генералов, ни разбойников, ни тяжких разговоров.

Утро застало меня врасплох. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в пологе, упал мне прямо на лицо. Я потянулась, чувствуя ломоту во всем теле, и первая же мысль была о матушке.

Если Яо Веймин меня называл деятельной, то он должен был понимать, что эту черту характера я от кого-то унаследовала. Кровать Хэ Лисин была пуста. Легкая паника заставила меня вскочить и выбежать наружу.

Первым, кого я увидела, был Чен Юфей. Он стоял, прислонившись к столбу, и с каким-то странным выражением наблюдал за суетой у походных кухонь.

— Езоу, — обрадовалась я.— Ты не видел, куда запропастилась матушка?

Он слишком широко и ядовито ухмыльнулся.

— Не волнуйся, Улан, — я начала волноваться еще больше, — твоя матушка… — он сделал паузу, подбирая слова, — …уже успела навести здесь свои порядки. И, кажется, завоевала сердца всего лагеря.

— Что? — не поверила своим ушам. — Ты смеешься надо мной?

Он кивнул в сторону большого шатра, служившего местной кухней. Там обычно выстраивались очереди из людей, которые, держа деревянные плошки, получали скудную пищу. Еще там поставили несколько столов, но я никогда не видела, чтобы там кто-то завтракал или обедал.

— Ох, Улан. Я всегда поражался тебе, — не переставал хихикать Езоу, — но госпожа Хэ Лисин изумила меня больше. Пойдем, сама полюбуешься.

Он выставил руку, вежливо давая пройти мне первой.

Прожив несколько дней среди военных, я моментально вспомнила свою ссылку. Я не была избалована. Не делала культа вокруг еды. Женщины здесь вечно торопились, рацион был скудный, и я проглатывала свою порцию, не разбираясь во вкусе.

Сегодня же все незримо изменилось. Из огромной палатки доносились непривычно упорядоченные звуки и аппетитные запахи.

Моя мать, Хэ Лисин, вчера еще бледная и дрожащая от усталости, теперь стояла посреди чанов и мешков с провизией с видом полководца. Она ловко руководила несколькими ошеломленными на вид женщинами, а они, точно послушные ученики, резали овощи, помешивали котлы и раскладывали лепешки.

— Цзян Вэй, не экономь на бульоне! Лин Фэй, следи за огнем, он должен быть ровным! — Она так уверено ими повелевала, и что поразительнее всего — женщины, которые меня презирали, перед ней почтительно кланялись и все исполняли.

Но самое удивительное было даже не это. Попробовав на вкус рисовую кашу, она с деловитым видом налила ее в тарелку, а после понесла к столам, за одним из которых сидел Яо Веймин.

Казалось, что он тоже впечатлен. Он бросал взгляд то на кухню, то на своих ошеломленных подчиненных, то на тех, кто стоял в очереди и торопил других, потому что пахло, действительно, вкусно.

— Улан, — продолжал Чен Юфей развлекаться за мой счет. — У тебя бесчисленное количество талантов, но все они меркнут перед даром госпожи Хэ. Как известно, путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

— Не паясничай, — взмолилась я.

Мы приблизились к генералу и матушке, чудом застав отрывок их беседы.

— …и я не могу не благодарить вас, господин Яо, — говорила она, и в ее глазах светилась неподдельная теплота. — Вы и ваши люди спасли нас. Как я могу обижаться на какую-то грубость, которой, к слову, и не было? Вы — люди простые, воины. В вашей прямолинейности больше чести и благородства, чем в сладких речах столичных хитрецов.

В этот момент ее взгляд упал на нас с Чен Юфеем. Ее лицо тут же просияло, и она, совсем как маленькая девочка, радостно захлопала в ладоши.

— А вот и мои детки! Улан, как поздно ты просыпаешься.

Она стремительно поднялась и подбежала к нам. Сначала она обратилась к Езоу, с комичной суровостью потыкав ему пальцем в грудь.

— А ты, проказник, отправил меня в такую глушь. В монастырь, где по стенам ветер гуляет, — но тут же ее лицо смягчилось, она обняла его и нежно поцеловала в щеку. — Я не успела тебя поблагодарить вчерашним днем, была слишком утомлена, Чен Юфей. Ты спас меня от мести подлого шакала. Спасибо тебе.

Мой наглый и всегда уверенный в себе друг замер с видом человека, которого только что ударили молнией, и от смущения его уши приобрели цвет спелого граната.

Не теряя ни секунды, матушка развернулась к Яо Вэймину, который наблюдал за этой сценой с каменным лицом, и ласково потрепала его по плечу, словно он был не грозным генералом, а соседским юнцом.

— И вы, генерал, я никогда не устану благодарить небеса, за то, что вы не оставляете в своей милости мою дочь.

Она стояла между ними, одной рукой все еще держа за руку онемевшего Чен Юфея, а другой — хлопая по плечу окаменевшего Яо. Оба мужчины, два непримиримых соперника, стояли, избегая смотреть друг на друга, и на их лицах застыла абсолютно идентичная смесь крайнего неудобства, растерянности и полнейшей беспомощности перед этой маленькой, энергичной женщиной, которая вдруг объявила их обоих своими "сыновьями".

Я не могла сдержать смех. Он вырвался у меня тихим, счастливым переливом. Впервые за долгое время я почувствовала не тяжкий груз ответственности, а легкость и тепло. Матушка, даже пройдя через все круги подземного царства, оставалась собой — сердцем и душой нашего дома, который она умудрилась создать посреди военного лагеря за одно-единственное утро.

Моя неловкость быстро растворилась в теплой атмосфере, что создала матушка. Мы уселись за стол. Я села рядом с ней, а Чен Юфей, после мгновения колебания, пристроился напротив, рядом с Яо Вэймином. Генерал избегал моего взгляда, сосредоточенно изучая содержимое своей плошки, но напряжение между ним и Езоу витало в воздухе, густое, как пар от только что сваренной каши.

Матушка, ничуть не смущаясь, наклонилась ко мне так близко, что ее шепот был слышен лишь мне.

— Присмотрись-ка к нему, доченька, — ее глаза хищно блеснули в сторону Яо Вэймина. — Статный, благородный, лицом красив. Да еще и генерал, с целым войском за спиной. Такого бы нам в семью заарканить — и все наши беды как рукой снимет.

Я почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Я опустила голову и прошептала в ответ:

— Матушка, помолчите, он услышит!

К счастью, если мужчины и разобрали ее слова, то стоически принимали невозмутимый вид.

— Пусть слышит, — отмахнулась она, но все же понизила голос еще больше. — Лучшую партию для тебя и придумать нельзя.

"Дожить бы до любых свадеб", — с долей горькой иронии подумала я, глядя на свои руки. Сперва нужно было выжить, вернуть себе имя, разобраться с Мэнцзы и поставить императора на принадлежащий ему трон.

В этот миг к нашему столу, словно маленький вихрь, подлетел запыхавшийся Юнлун. Он словно почувствовал, что я думаю о нем.

К моей вящей радости, он, увлеченный новыми знакомствами, даже не понял, что я или Яо отсутствовали несколько дней. Его щеки пылали от бега, руки были перемазаны землей, а глаза сияли беззаботной радостью. Настоящий мальчишка.

Не думая ни о каком этикете, он с размаху сунул руку в общую миску с лепешками, схватил одну и уже собрался откусить.

— Ах ты, невоспитанный мальчишка! — воскликнула моя матушка, сгребая его грязные пальцы своими изящными, но сильными руками. — Разве так ведут себя приличные люди? Ты кто такой? Руки не вымыл, старших почтительно не поприветствовал, даже не дождался, пока все начнут трапезу. Где твои манеры? Немедленно извинись!

Воздух за столом мгновенно переменился. Яо Вэймин замер, его взгляд стал острым. Чен Юфей застыл с поднесенной ко рту ложкой. Я ощутила, как по спине пробежал холодок.

Юнлун от неожиданности выпустил лепешку и уставился на нее широко раскрытыми глазами. Никто и никогда — ни служанки, ни даже строгие учителя — не разговаривали с ним таким тоном. На его лице отразилось шокированное непонимание, сменившееся обидой.

Я встретилась взглядом с Яо Вэймином. В его синих глазах читалась мгновенная тревога, но также и… любопытство. Он кивнул, подавая мне знак, чтобы я не вмешивалась.

Он смотрел, как Хэ Лисин, не ведая, кого отчитывает, тыкала пальцем в грудь самого императора, и, казалось, ему было интересно, чем это закончится. Чен Юфей подавил смешок, прикрыв рот ладонью, а близкие воины во главе с Кэ Дашеном, которые тоже были посвящены в тайну происхождения Чжан Мина, за соседними столами замерли, ожидая взрыва.

Матушка, не обращая внимания на гробовую тишину, продолжала ругать мальчика:

— Молчишь? Видно, родители не научили тебя уважению. Ну, ничего, пока я здесь, я за тобой присмотрю. Сейчас же вымой руки, а когда вернешься, извинишься, а потом уже сядешь, как подобает.

Юнлун, все еще не веря своим ушам, покраснел до корней волос. Он метнул свой обиженный взгляд на Яо Веймина, но словно получил отпор. Я стала переживать, что он вспылит или заплачет, но Юнлун… смущенно потупился.

Если честно, я ожидала взрыва. Я видела, как в глазах Юнлуна мелькнуло возмущение — быстрое, острое, яростное. Он-то знал, кто он такой. Он, Сын Неба, к которому все должны обращаться, прикасаясь коленями и лбом пола. И его резко отчитала незнакомая женщина.

Но затем его взгляд метнулся к Яо Вэймину. И в его лице что-то переменилось. Он увидел не запрет, а… одобрение? Понимание? Он не просто осознал приказ, он понял ситуацию. Понял, что эта женщина не знает, кто он, и что ее строгость — это не оскорбление, а проявление заботы, которой ему так не хватало.

И вместо гнева он просто пожал плечами, с легкостью, которой я у него никогда не видела.

— Прошу прощения, госпожа, — произнес он, и в его голосе не было ни каприза, ни высокомерия. — Я был неправ.

Тихий, коллективный выдох пронесся по нашему столу и соседним. Я сама почувствовала, как камень тревоги скатился с души. И тут же ее наполнила новая, теплая волна. Я так возгордилась. Он так быстро рос, буквально не по дням, а по часам. Он уже не просто мальчик, требующий объяснений; он начинал мыслить, читать скрытые смыслы и принимать мудрые решения. Возможно, из него действительно получится великий правитель.

— Я Чжан Мин, — вдруг заявил он моей матери, выпрямившись. — Племянник госпожи Шэнь Улан.

Хэ Лисин повернулась ко мне, и на ее лице застыло немое изумление, смешанное с вопросом. Откуда это у меня взялся племянник, о котором она ничего не знает?

Я поспешно улыбнулась, надеясь, что мое лицо не выдает паники.

— Да, матушка, — подтвердила я, начиная усиленно моргать, словно в глаз мне попала соринка. — Это… Чжан Мин. Мой племянник. Он родственен нам по линии отца.

Я вложила в эти слова весь немой призыв, на который была способна: "Не спрашивай. Просто прими. Ради своего благополучия, просто прими это!"

И тут в голове у меня щелкнуло. Я вспомнила, как матушка постоянно вздыхала о том, что ей не с кем нянчиться, что она мечтает о внуках. Что я задержалась, никак не выйду замуж. Что же, теперь у нее есть ребенок, которого нужно воспитывать.

— Ты же так хотела кого-то опекать, матушка? — сказала я, и моя улыбка стала искреннее. — Вот он. У Чжан Мина нет наставников. Никто не занимается его воспитанием как должно. Может, ты возьмешься за это?

Хэ Лисин снова уставилась на мальчика, оценивающим взглядом опытной хозяйки, видящей вещь, требующую починки и полировки. Затем ее лицо просияло.

— Конечно, возьмусь! — выпалила она, словно только что получила в подарок целое состояние. — Чжан Мин, раз уж твоя тетя так за тебя беспокоится и у нее не хватает времени, — она не могла не оставить на мне уничижительный взгляд, — с этого дня я буду следить за твоими манерами, мальчик. А звать ты меня будешь… бабушкой.

Она произнесла это с такой теплой, безоговорочной уверенностью, что у меня сжалось сердце. Юнлун замер, изучая ее. В его глазах не было обиды или сопротивления, лишь живое, неподдельное любопытство. "Бабушка". Свою настоящую бабушку он терпеть не мог, но читал, знал, что значение слова скорее теплое, чем жестокое.

— Хорошо… бабушка, — тихо, но отчетливо произнес он, будто пробуя это слово на вкус.

И в этот миг, глядя на них на матушку, сияющую от нового чувства ответственности, и на Юнлуна, впервые в жизни назвавшего кого-то столь простым и семейным словом, я осознала, что подарила им обоим то, в чем они так отчаянно нуждались: ему — семью, а ей — цель.

Незаметно пролетели несколько дней, наполненных непривычным, но желанным покоем. Я наблюдала, как матушка и Юнлун, их странный союз императора и благородной вдовы, не ведающей о его истинном статусе, становились неразлучны. Она учила его, как правильно держать палочки, а он, к моему изумлению, сносил ее воркующие поучения с терпением, которого был лишен в общении с придворными учителями.

И что-то начало меняться в воздухе, что окружал меня. Люди, которые прежде отводили глаза или смотрели с подозрением, теперь встречали мой взгляд кивком.

Они видели, как я почтительно склоняю голову перед матушкой, как беру у нее тяжелую корзину или поправляю накидку на ее плечах. Они видели, как Хэ Лисин, чье доброе, но строгое сердце не делало разницы между великим генералом и обычной швеей, которая могла с одинаковой теплотой могла отчитать генерала за разбросанные доспехи и похвалить простую женщину за аккуратный шов.

Как-то раз я застала ее с Сяо Ху. Девушка, обычно такая едкая и колючая, сидела, опустив голову, и тихо рассказывала свою историю — о старом, жестоком муже и о том, как его смерть повисла на ее душе тяжким грузом.

— Глупая, — сказала матушка, но в ее голосе не было осуждения, лишь бездонная жалость. — Зачем брать на душу такой грех одной? Мужчины, что поднимают руку на женщин, сами роют себе могилу. Ты защищалась. В этом нет твоей вины.

Она не оправдывала поступок, но понимала причину. И в ее словах было больше прощения, чем Сяо Ху, вероятно, слышала за всю свою жизнь. Я видела, как камень вины с ее плеч не скатился, но дал трещину.

А потом наступило утро Цинмина. День поминовения усопших, когда все живое замирает, а воздух наполняется памятью. Лагерь затих, суета сменилась сосредоточенной тишиной. Мы не могли посетить родовые гробницы, а потому готовились их чем-то заменить. Все создавали памятные таблички, на которых тушью выводили имена тех, чьи души хотели почтить.

Я видела, как матушка с благоговением выводила иероглифы имени моего отца, Шэнь Цзинсуна. Ее рука была тверда, но в уголках глаз блестели слезы. Я же, уединившись в своем шатре, создала две таблички. Одну — для императора Юншэна, чью жизнь я отравила в прошлом. Вторую — для Лин Джиа, чью судьбу сломала. Каждый иероглиф был моим покаянием, каждой чертой я просила у них прощения в этом мире.

Я знала, что Яо Вэймин в своей палатке мастерит таблички для своего названного отца, Яо Хэси, и своей несчастной матери, принцессы Хаоджу. А матушка, с материнской заботой, помогала Юнлуну сделать его табличку, тот просил за свою мать.

Когда солнце начало клониться к закату, все мы, от простого воина до генерала, вышли на свободное поле у края лагеря. Каждый нес свою табличку, чашу с благовониями и горсть полевых цветов. Воздух был неподвижен и прозрачен, словно сама природа затаила дыхание.

Мы выстроили таблички на импровизированном алтаре из сложенных камней. Пламя свечей заколебалось, отбрасывая длинные, пляшущие тени, и сладковатый дым сандала поднялся к небу, унося с собой наши молитвы и воспоминания.

Вперед вышел Яо Вэймин. Он стоял перед нами, не как военачальник, а как старший в роду, обращающийся к своим детям.

— Мы собрались сегодня не в своих домах, — его голос, обычно стальной, теперь звучал глухо и тепло, как отзвук большого колокола. — Наши предки не видят родовых алтарей, уставленных дарами. Но они видят наши сердца. Они видят, ради чего мы проливаем кровь и теряем близких.

Он обвел взглядом замерших людей, и его взгляд на мгновение задержался на мне.

— Мы боремся не ради трона из нефрита, не ради сокровищ, что слепят глаза. Мы боремся за справедливость. За право ребенка расти в мире. За право чтить память отцов, не опасаясь, что их имена будут стерты тиранами. За честь, которую пытаются растоптать. И я верю, — его голос окреп, наполняясь несокрушимой верой, — что наши предки смотрят на нас с высоты и одобряют наш путь. Ибо нет большей чести для воина, чем сражаться за то, что по-настоящему дорого. И нет большей доблести для человека, чем оставаться верным своей семье и своей земле, даже когда все против тебя.

Он замолчал. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием благовоний, его слова висели в воздухе, наполненные такой силой и чистотой, что, казалось, могли исцелить любую рану. И в одухотворенной тишине Цинмина я почувствовала, как тяжкий груз прошлого хоть на немного, но становится легче, уступая место тихой, печальной, но светлой надежде.

Тихая, меланхолическая аура праздника еще долго витала над лагерем, смягчая обычную резкость военного быта. Было что-то умиротворяющее в этой всеобщей погруженности в память. Я шла меж шатров, и на душе было спокойно. Особое утешение я находила в том, что Юнлун был теперь под крылом моей матери. Ее прямая, как меч, мораль и простое, сердечное участие были тем лекарством, в котором он так нуждался. Видеть, как он начинает перенимать ее простые, твердые принципы, было лучшей наградой.

Проходя мимо одного из больших шатров, предназначенных для совещаний, я замедлила шаг. Из-за плотного полога доносились приглушенные, но оживленные голоса. Я узнала их — это были те самые чиновники, что остались верны Яо Вэймину, которые прибыли сюда, чтобы узнать его мнение, а после остались, показав Джан Айчжу, что ее никто не боится.

Внутри находился Лин Вэй, отец моей бедной Лин Джиа, чей голос всегда дрожал от неподдельной искренности, Тянь Шуай, старый воин с сединой у висков; молодой, но проницательный Жуй Лин, чья преданность генералу была легендарной и осторожный, мудрый Ли Сянь.

— ...все еще нет никаких вестей, — доносился голос Лин Вэя, полный тревоги. — Но разве это меняет суть? Мы все знаем, за кем стоим.

— Верно, — вступил Тянь Шуай, и в его басовитом тоне слышалась непоколебимая уверенность. — Я служил империи Цянь сорок лет. И клянусь предками, которых мы сегодня чтили, я не встречал человека честнее Яо Вэймина. Он — ее верный подданный. Охранник, что спит у ворот, не ожидая награды.

— Он никогда не делал ничего во вред династии, — добавил Жуй Лин, и в его словах звучала горячность юности. — Даже когда его унижали, даже когда его клеймили ублюдком, он продолжал защищать границы. Разве это не доказывает его благородство лучше любых родословных?

— А о родословных-то что говорить? — Ли Сянь произнес это тише, но весомо. — Плоть от плоти принцессы Хаоджу, чья мудрость и чистота крови не вызывали сомнений. Какая разница, кто его отец? Какая разница, какого цвета его глаза? Он не узурпатор. Он — самый идеальный лидер, какой только может быть у нас в эти темные времена. Сама судьба послала его империи. Без него мы не сможем сдюжить в темноте, не стоит забывать, что страна Чжоу ищет нашу слабость.

Я замерла, прижавшись к грубому полотну шатра, и улыбка сама собой тронула мои губы. Было тепло и светло на душе от этих слов. Одновременно совестливо. Слышать, как преданность, жертвы и кровь генерала находят такое искреннее признание, было все равно что пить чистейшую родниковую воду после долгой жажды. В этом была правда, та самая, что сильнее любых интриг. Но я ведь и виновата в той темноте, о которой вещал Ли Сянь.

Наследника Чжоу отпустила я. Лично.

Отойдя от шатра, я решила обойти лагерь, унося в сердце этот тихий восторг. Но взгляд мой случайно упал на дальний край поляны, где уже сгущались вечерние тени. Там, прислонившись к одинокому высохшему дереву, стоял Чен Юфей. Он смотрел на заходящее солнце, и его поза была такой же отстраненной и замкнутой, как и в тот день, когда мы вернулись.

Вся моя радость мгновенно угасла, сменившись тяжелым, знакомым грузом. Да, вчера и сегодня, мы непринужденно общались. Да, он кивнул мне утром. Но между нами по-прежнему лежала незримая, но непреодолимая пропасть. Та самая, что появилась, когда он назвал меня "ведьмой". Его приветливость была лишь вежливой формальностью, пеленой, прикрывающей пустоту, где раньше была наша дружба. Я видела это в том, как он избегал моих глаз, в том, как его улыбка не достигала глаз, в той необъяснимой дистанции в полшага, которую он всегда соблюдал.

И пока лагерь начинал медленно оживать после дня поминовения, мое сердце снова сжалось от тихой печали. Генерал получил поддержку и признание, сложно было ее не получить, учитывая все его заслуги, но...

Другой человек, который не меньше участвовал в моей судьбе, кто был ближе в трудные годы, он такого внимания не получал.