Злодейка желает возвышения

Глава 17. Шэнь Улан

Меня разбудило прикосновение. Чужое. Чьи-то пальцы медленно, почти с благоговением, провели по моим волосам, а затем осторожно вытащили шпильку, что удерживала ускользавшие пряди. Тяжесть прически ослабла, и волны черного шелка рассыпались по моим плечам и… по мужскойгруди.

Я открыла глаза, и сознание нахлынуло на меня ледяной волной. Я лежала, склонившись над ним, моя голова покоилась на его плече, а рука бессознательно сжимала край его одеяла. Я сама не заметила, как истощение и нервное потрясение одолели меня, и сон сомкнул мои веки прямо здесь, на его ложе. А он… он не спал.

Яо Вэймин лежал, прислонившись к груде подушек, торс его по пояс был обнажен, и в скупом свете одинокой масляной лампы я видела мускулы, уже не такие безжизненные, как днем. Его кожа, хоть и бледная, больше не отливала смертельной синевой, а дыхание было ровным и глубоким. Но самое главное — его глаза. Эти пронзительные синие очи, в прошлом холодные ко мне, сейчас смотрели на меня с тихим, насмешливым теплом.

— Кажется, здесь наметилась тревожная тенденция, — его голос был хриплым от слабости, но в нем чувствовалась усмешка. — Я получаю ранение, а госпожа Шэнь Улан не только выхаживает меня, но и засыпает на мне. Что подумают люди?

Я мгновенно попыталась отстраниться, сердце забилось где-то в горле от стыда и смятения. Как я могла так опозориться? Но его пальцы мягко сжались, не позволяя мне уйти.

— Не уходи, — прошептал он, и на его лице на мгновение мелькнула гримаса боли. Он моргнул, стараясь скрыть ее, но я знала: даже это небольшое усилие давалось ему дорогой ценой. Рана напоминала о себе. — Позориться дальше уже некуда. Беспокоиться о репутации сейчас, все равно что чинить разбитый кувшин, когда дом охвачен пламенем. Примерно два часа назад здесь был Ту Юнхэн. А сразу после него Кэ Дашен. Оба видели тебя в точности такой же. Так что тщетно пытаться сохранить лицо, госпожа Шэнь.

От этих слов жар хлынул мне в щеки, и я ощутила, как густо краснею, до самых мочек ушей. Я, никогда не терявшая самообладания при дворе, сейчас сравнивала себя зеленой девицей, пойманной на шалости.

Яо Веймин рассмеялся. Он медленно поднял ту самую руку, что держала мою, и протянул ее к моему лицу. Его пальцы, шершавые от мозолей, оставленных рукоятью меча, с невыразимой нежностью коснулись моей пылающей щеки, сгоняя жар.

Я вздрогнула, но не отстранилась.

— Не бойся, я приказал Кэ Дашену охранять вход. Никто не разболтает.

— Спасибо.

— Не за что, — снова ответил он привычной усмешкой, а потом резко посерьезнел:— Я полагал, ты злишься. Не придешь.

Его прикосновение и эти слова разбили последние осколки обиды. Но я не была бы собой, если бы не ответила ему, используя его же "монету".

— Господин, вы, кажется, любите приписывать другим собственную склонность к затяжным обидам, — парировала я, стараясь звучать невозмутимо. — Моя злость не из тех, что медленно тлеет. Она горит ярко и быстро угасает.

Я воспользовалась паузой, чтобы наконец освободить ладонь и присесть на край ложа, делая вид, что осматриваю его повязки. И то, что я увидела, заставило меня успокоиться. Да, к демонам репутацию. Она стоила результатов.

Раны… они затягивались с невероятной скоростью. Края разрезов, которые еще вчера были воспаленными и рваными, сейчас выглядели так, будто прошла не одна ночь, а целая неделя. Лишь тонкие розовые линии напоминали о недавней яростной схватке.

Он проследил за моим взглядом, и его лицо снова стало серьезным. Прежде чем я смогла что-то сказать, его пальцы мягко, но властно коснулись моего подбородка, заставляя меня поднять на него глаза.

— Улан, — его голос прозвучал как приказ, но в нем слышалась мольба. — Обещай мне. Обещай, что больше никогда не будешь так делать. Не будешь отдавать мне свою жизненную силу. Ее источник не бездонен. Она нужна тебе самой.

Я отвела взгляд, глядя на трепещущее пламя лампы.

— Вы опора этого лагеря, надежда империи. Ваша жизнь дороже моей. Это простая арифметика, генерал.

— Я все понимаю, — он не отпускал моего подбородка,— и мне горько это признавать. Горько осознавать, что моя жизнь куплена такой ценой. Ценой твоей усталости, твоего истощения. Я уважаю тебя, Шэнь Улан, слишком сильно, чтобы принять такую жертву.

Похвала и одобрение были приятны и лестны. Но не этого я бы хотела услышать от человека, который вчера чуть не погиб.

Он словно прочитал мои мысли. Перестал держать и продолжил:

— И я боюсь, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Это моя слабость. Мое малодушие.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Яо Вэймин говорил о страхе?

— Я не знаю человека храбрее вас.

— Если ты про смерть, то я давно перестал жить в ее ожидании. Я придерживаюсь философии, что каждому человеку отмерен свой срок. — Прищурился генерал. — Я боялся за тебя.

— За меня? — изумилась я. — Я была в безопасности. Не я ринулась в битву, не я кого-то вела за собой.

— Но тоже попала в переделку, чудом спаслась, потому что в городе застрял твой дружок Чен Юфей, — Яо говорил спокойно, но как только вспомнил о Чен Юфее, то тон его изменился. — Я испугался, что оставлю след в твоем сердце. Что если я однажды не вернусь с поля боя, ты… ты совершишь нечто подобное. Окончательно истощишь себя. Пожертвуешь собой. Или потеряешь тот хрупкий свет, что я в тебе вижу, и свернешь на темный путь, потеряв самообладание. Эта мысль страшнее любой раны.

От его слов я растерялась. Это ведь не страх перед моей природой, а страх за мой выбор и будущее, страх за меня саму. Это многое объясняло. И в очередной раз доказало, что я совершенно не разбираюсь в человеческих отношениях и природе. Я сужу по себе и жду подвоха даже от самых близких.

Я не нашла ничего лучше, как ответить:

— С вами сложно идти по темному пути. Вы слишком благородный и честный, но... — я замялась, еще гуще покраснела, и в моем голосе впервые и неожиданно для меня самой зазвучала легкая, почти кокетливая игра, — еще сложнее не потерять самообладание.

Я не успела договорить, что-то добавить. Его запястье резко взметнулось вверх и опустилось на мою шею, притягивая мое лицо к его лицу. Его взгляд на мгновение задержался на моих губах, а затем он подался чуть вперед, и его губы коснулись моих.

Это был не стремительный натиск, а что-то медленное, аккуратное, но и властное одновременно. Он не торопил, словно давая мне время осознать, отступить или испугаться.

Пахло им: кожей, травами, дымом и чем-то неуловимо мужским, его, только его.

Сначала я застыла, парализованная неожиданностью и давно забытым страхом такой близости. В прошлой жизни я не любила Юншэна, воспринимала наши ночи досадной необходимостью, но с Веймином все по-другому. Я трепетала.

Его пальцы в моих волосах сжались чуть сильнее, и его дыхание смешалось с моим, и что-то во мне дрогнуло и рассыпалось. Я ответила ему.

Сначала неуверенно, затем с растущей уверенностью. Мои губы начали двигаться в унисон с его, мои руки сами потянулись к его плечам, стараясь избежать раны, но жаждая прикосновений. Это было похоже на падение в теплую воду.

Мир сузился до размеров его ложа, до этого поцелуя. Я тонула в нем, и у меня не было ни малейшего желания спасаться.

И вот, в самый разгар этого бурного потока, когда мое сознание уже начало терять четкие очертания, он отстранился от меня и с усилием прошептал:

— Скажи "нет"… Улан. Скажи, и я остановлюсь. Уйди. Пока еще могу тебя отпустить.

Его слова показались неправильными, отрезвляли. С другой стороны я поняла, сколько усилий ему на эти слова потребовалось. Он, привыкший командовать, сейчас благородно просил меня принять решение. И я его приняла.

— Нет, — выдохнула я, но это было совсем не то "нет", о котором он просил.

Это был отказ уходить. Отказ отступать.

Я сама закрыла расстояние между нами, мои губы вновь нашли его. Я хотела этого. Жаждала продолжения. Жаждала с той самой минуты, как осознала, что готова отдать за него свою жизненную силу. Разум отступил.

Его ответный стон был полон триумфа и облегчения. Его сильные и уверенные руки, скользнули с моей шеи на плечи, прижимая меня ближе. Я чувствовала каждое движение его мускулов под своими ладонями, каждое биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с моим. Он был ранен, но его сила, заключенная в этих объятиях, была пугающей и восхитительной.

— Твои раны… — неожиданно опомнилась я и отодвинулась.

— Тише, — он прервал меня новым поцелуем, более глубоким и требовательным. — Это лечит лучше любых зелий.

Его пальцы развязывали пояс моего платья, специально не торопился, будто рядом не согласная женщина, а перепуганная лань, которая вот-вот ускользнет. Но я лишь впилась в его здоровое плечо, позволяя ткани соскользнуть на пол. Прохладный ночной воздух коснулся кожи, но стыд не пришел.

Он смотрел на меня, и в его синих глазах я видела не похоть, а нечто гораздо более глубокое — благоговение, смешанное с непреодолимым влечением. Он касался меня, как драгоценного камня, а его губы продолжали выжигать на моей коже узоры из огня.

Я была подобна бутону, который под лучами солнца медленно, лепесток за лепестком, раскрывался, обнажая свою самую сокровенную суть. В этой жизни для меня это было впервые, а в обеих жизнях впервые по любви, и страх неизвестности смешивался с пьянящим чувством доверия. Я доверяла ему всецело и безусловно.

Когда наступила кульминация, боль была острой, но быстротечной, словно укол иглой. Я вскрикнула, закусив губу, и он замер, его тело напряглось от усилия сдержаться.

— Улан? — в его голосе прозвучала тревога.

Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, и притянула его ближе, обвивая руками его спину, стараясь избегать повязок.

Его движения изменились, стали плавными, убаюкивающими, несущими не боль, а нарастающую, невыносимо сладкую волну наслаждения. Я перестала быть Шэнь Улан, главой клана, бывшей императрицей, демоницей. Я была просто женщиной. Его женщиной. И в этом упрощении была невероятная, освобождающая сила.

Когда буря утихла, в шатре повисла тихая, звенящая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым, выравнивающимся дыханием. Я лежала, прижавшись щекой к его здоровому плечу, чувствуя под кожей спокойный, мощный ритм его сердца. Его рука лежала на моей спине, пальцы лениво перебирали распущенные волосы.

Он первым нарушил молчание, его голос, низкий и спокойный, прозвучал прямо над моим ухом.

— Я хочу заключить помолвку, — выпалил он, ошарашив меня.

Я приподняла голову.

— Помолвку?

— Ты больше не отделаешься от меня, Шэнь Улан, — в его голосе вновь зазвучала знакомая усмешка, но теперь в ней была нежность. — Я отпускал тебя слишком много раз. Моя воля иссякла. Моя рассудительность сдалась. Ты — моя судьба, мой самый опасный и желанный трофей. И я не намерен его упускать.

Я лежала рядом, не в силах отодвинуться. Выходя замуж за императора, я тогда не сомневалась, потому что желала обрушить на обидчиков весь мир. Сейчас я тоже не сомневалась, но соглашалась не из ненависти, а потому что не видела кого-то другого возле себя. Внутри не было сопротивления. Я и сама, кажется, стремилась к этому.

— Хорошо, — прошептала я. — Я и не планировала убегать.

Он улыбнулся редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая на мгновение стерла с его лица все следы усталости и боли. Он притянул меня обратно к себе, и я закрыла глаза, слушая, как его сердце бьется в такт моему.

***

Рассвет застиг нас врасплох. Он прокрался в шатер незваным гостем, разливаясь по полу бледным, перламутровым светом. Мы лежали, сплетенные воедино, как два корня старого дерева, и его дыхание было ровным и глубоким у меня над головой.

Его тяжелая рука покоилась на моей талии. Казалось, сам воздух наполнился тихим, звенящим миром, и все тревоги, все интриги остались за пределами нашего убежища.

Именно в этот момент за пределами шатра раздался очень резкий, очень громкий, нарочито лишенный всякой почтительности, голос. Это был Кэ Дашен.

— Генерал! — провозгласил он, будто докладывая о приближении целой вражеской армии. — Мне донесли, что госпожа Хэ Лисин проявляет беспокойство. Она обошла уже половину лагеря в поисках дочери и, судя по направлению, движется сюда. Я предположил, вы должны быть осведомлены.

Ледяная волна ужаса окатила меня с головы до ног. Это хуже вражеской армии.

Матушка! В ее мире не существовало таких оттенков, как "страсть", "взаимность" или "взрослое решение". В ее мире незамужняя дочь, проведшая ночь в шатре мужчины, это позор, немыслимый скандал и крах репутации, от которой, впрочем, ничего и не осталось довольно давно, но поди объясни это материнскому сердцу.

Мгновение я лежала парализованная, а затем во мне проснулся древний, животный инстинкт дичи, почуявшей охотника. Матушка и разберется со мной, как охотник — прибьет и освежует.

Я рванулась с ложа с такой скоростью, что едва не опрокинула светильник.

— Успокойся, — хрипло рассмеялся Яо Вэймин, но я уже не слушала.

Мое платье? Где мое платье?

Я металась по шатру, как кошка, попавшая под струю воды. Подхватывала с пола свою одежду, обувь, шпильку. Рассудок, обычно ясный, отказывался работать.

Как мне скрыться? Выползать? А если кто-то заметит?

К моему неудовольствию, генерал не двинулся с места, широко улыбался, явно наслаждаясь моими метаниями.

Я окинула взглядом шатер, отыскав укрытие. Между стеной шатра, кушеткой и столом, заваленным свитками, осталось пространство, где я могла схорониться от гнева матери.

Я ринулась туда, сжимая в охапке свою одежду и украшения, и присела на корточки, стараясь дышать как можно тише. Я была подобна зайцу, затаившемуся в норе от тигра, и в этой абсурдной ситуации было что-то до смешного унизительное. Шэнь Улан, пережившая дворцовые перевороты и плен, теперь прячется от собственной матери.

— Улан, — весело окликнул меня Веймин.

Я зло прижала палец к своим губам, а глазами посылала знаки, чтобы он не посмел меня выдать. И как раз в этот момент занавесь шатра с шумом отодвинулась.

— Господин Яо! — голос моей матушки звенел. Я прижалась к холодному полу, затаив дыхание.

Я слышала спокойные движения. Яо Вэймин, должно быть, сел на ложе и натягивал халат.

— Госпожа Хэ, — его тон был вежливым, но в нем чувствовалась легкая, натянутая учтивость. — Прошу простить мой неподобающий вид. Чем я могу быть полезен столь ранним утром?

Я рискнула выглянуть из-за стола. Он действительно оделся, но волосы его были растрепаны, а на лице застыло выражение человека, застигнутого врасплох, но пытающегося сохранить достоинство.

— Я прошу прощения, что так бесцеремонно ворвалась, — поклонилась моя мать. — Я беспокоюсь об Улан. Она провела подле вас всю ночь и до сих пор не вернулась. Она здесь?

По-моему, я в этот момент напоминала алое яблоко, настолько покраснела. Еще обстановку накаляло то, что генерал буквально сиял, не осознавая, что Хэ Лисин очень мудрая и прозорливая женщина. Да она же меня буквально разыскивала, оглядываясь по сторонам.

— Она действительно провела возле меня ночь, госпожа Хэ, — степенно отвечал Яо Веймин. — Но ушла несколько минут назад. Вы разминулись.

Уф, я вздохнула посвободнее.

— Но это не отменяет моих тревог, генерал Яо, — возмутилась матушка. — Я не сомневаюсь в вашем благородстве. Верю, что вы человек чести. Но моя Улан — девушка. Она провела у вас всю ночь. В глазах общества это клеймо, пятно на репутации, с которым ей придется жить, даже если ее помыслы были чисты, как горный родник, и она лишь врачевала ваши раны. Поруганная добродетель не цветет, а вянет, как сорванный цветок. Вы должны понять меня. Улан и без того хватает грязных слухов. Одно несправедливое прозвище чего стоит?

Теперь же я сжалась в комок за своим укрытием, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Она не знала всей правды, и от этого было еще неловче.

— Госпожа Хэ, — Яо Вэймина заговорил твердо, ясно, без тени смущения. — Успокойте свое сердце. Я прошу вас, не волнуйтесь. Репутация вашей дочери для меня так же важна, как и для вас.

Он сделал паузу, и я представила, как он смотрит прямо на мою мать, как его синие глаза горят решимостью.

— Я даю вам свое слово, как воин и как мужчина. Я возьму Улан в жены. Сразу же, как только мы захватим Запретный Город и вернем трон законному императору. Ее честь будет обелена перед всей империей, и она займет подобающее ей место.

В шатре повисла тишина. Я почувствовала, как матушка замерла, обдумывая его слова. Ее гнев, казалось, поутих, сменившись осторожным удовлетворением.

— Так… так вы женитесь на ней? — удивленно переспросила она.

— Очевидно, что я неравнодушен к вашей дочери, — ответил он. — Мне доподлинно известно, что ваша дочь неравнодушна ко мне. Сейчас свадьбу устроить сложно, но когда весь кошмар завершится, я не буду медлить.

— Хм… — матушка что-то пробормотала себе под нос, а затем сказала уже гораздо более мягко: — Что же… Я полагаюсь на ваше слово, генерал. Но не заставляйте меня ждать слишком долго.

Я услышала, как скрипнула подошва ее туфель, и занавесь снова зашуршала, пропуская ее наружу. Воздух в шатре снова застыл, но теперь он был наполнен иным напряжением.

Да, он позвал меня замуж, но я считала, что до этого так далеко. Теперь он поделился намерениями с матушкой.

Прошло несколько томительных секунд, а затем я услышала, как он зовет меня.

— Ну что, госпожа Шэнь? Кажется, тебе теперь точно не отвертеться. Выходи из своего укрытия.

Я медленно, сгорая от стыда, выползла из-за стола, все еще сжимая в руках свое смятое платье. Он сидел на краю ложа, смотря на меня с таким выражением, в котором смешивались нежность, торжество и бездна насмешки.

— Ты… ты сделал это нарочно, — прошипела я, чувствуя, как снова краснею.

— Я лишь воспользовался ситуацией, которую ты сама устроила, — он откинулся на подушки, и его грудь вздымалась от сдержанного смеха. — Твоя матушка, надо отдать ей должное, оказалась прекрасным союзником. Теперь наш брак — это вопрос не только чувств, но и чести. И, признаться, я рад сложившимся обстоятельствам.

Я швырнула в него своей шпилькой. Он ловко поймал ее на лету, и его громкий, свободный смех вырвался наружу. Он был так заразителен, что я, против своей воли, улыбнулась в ответ.