Злодейка желает возвышения

Глава 5. Шэнь Мэнцзы

Шэнь Мэнцзы стоял посреди покоев, что еще недавно занимала Шэнь Улан, и его душила слепая, бессильная ярость. Воздух был пропитан едва уловимым ароматом — смесью жасмина и персика, ее духов. Этот запах, который он когда-то находил пленяющим, теперь вызывал тошноту. Он был запахом предательства, запахом его собственного унизительного провала.

С криками он схватил с лакового столика изящную фарфоровую вазу с изображением пионов. На мгновение его взгляд зацепился за хрупкие лепестки, такие же показные и лживые, как и ее обладательница. Затем он что есть силы швырнул вазу в стену. Сочный, хрустальный звук бьющегося фарфора наполнил комнату, и тысячи белых осколков, словно слезы, разлетелись по полированному полу.

— Тварь! — его голос был хриплым, пересохшим от крика. — Глазастая, коварная тварь!

Он не видел, не слышал ничего вокруг, кроме белого вихря в собственной голове. Его руки, дрожащие от адреналина, схватили тяжелую бронзовую курильницу. Он занес ее, готовясь обрушить на зеркало, в котором демоница любовалась своей внешностью, но дверь со скрипом отворилась.

На пороге, бледные как полотно, стояли двое слуг, подобранных им лично из клана Фэнмин.

— Господин… — начал один, запинаясь.

— Нашли?! — рявкнул Мэнцзы, с такой силой бросив курильницу на пол, что та с оглушительным лязгом покатилась, оставляя на дереве глубокие царапины. — Говорите! Привезли ко мне старуху Хэ Лисин? Или этого проходимца Чен Юфея?

Слуги переглянулись, и старший, собрав остатки мужества, пробормотал:

— Никого, господин. Мы обыскали весь квартал, где они могли скрываться. Дом пуст. Ни матери, ни торговца… Следы простыли.

В груди Мэнцзы что-то оборвалось. Он снова недооценил ее. Снова! И ее друзей... А ведь мать предупреждала его, умоляла...

Чен Юфея он не тронул, потому что надеялся перетянуть на свою сторону, все-таки такой человек, как господин Юфей, отлично понимает, за кем находится реальная сила. Но видимо, Шэнь Улан покорила своей красотой и владельца игорного дома. Чен Юфей спрятал Хэ Лисин, а после зарылся в глубокую нору, где Мэнцзы его никогда не найдет.

— Вон! — и эти мысли привели его в бешенство.

Слуги шарахнулись прочь, словно от взрыва, торопливо захлопнув за собой дверь.

Мэнцзы тяжело дышал, его взгляд блуждал по опустошенной комнате. Он снова был тем мальчишкой, которого все считали недостаточно хорошим, недостаточно умным, лишь бледной тенью своего отца. И снова женщина, другая, но столь же хитрая, посмела над ним посмеяться. Он не мог оставаться здесь, в этом месте, пропитанном запахом ее духов.

Рывком развернувшись, он вышел, не глядя на растерянную стражу у дверей, и приказал подавать паланкин. Ему нужно было туда, где его по-прежнему считали господином. В поместье Шэнь.

Дорога сквозь шумные улицы не принесла успокоения. Он видел лица горожан, и ему везде чудились насмешки. Вот этот торговец, наверное, знает, что наследница Шэнь перехитрила его. А вон тот чиновник наверняка уже шепчется с другими о том, как Шэнь Мэнцзы упустил самого императора.

Поместье встретило его привычной, устоявшейся роскошью. Здесь все дышало мощью и историей клана, и это немного вернуло ему душевное равновесие. Его встретила мать, Ван Чаосин.

Едва он получил власть, она вернулась и стала его опорой и поддержкой. Все забыли, не без его помощи, о скандале. Ее снова начали принимать в обществе, боясь, как бы гнев Мэнцзы не обрушился на благородные семейства.

— Сын мой, — голос Ван Чаосин был ровным, как отполированная яшма, но в нем немного чувствовались нотки любопытства. — Я слышала о беспорядках во дворце. Да и твое лицо говорит мне больше, чем любые слухи.

Он молча проследовал за ней в свой кабинет, подальше от ушей прислуги. Только когда тяжелые двери закрылись, он дал волю эмоциям.

— Она сбежала, матушка, — выпалил он, срываясь на крик. — Эта… эта демоница! И не одна! Она прихватила с собой щенка Юнлуна. У меня были планы, все было под контролем, а она… она просто испарилась.

Он ждал всплеска, осуждения, упреков в безалаберности. Но Ван Чаосин лишь медленно подошла к столу и принялась разливать заранее приготовленный чай в две фарфоровые пиалы.

— Джан Айчжу, я полагаю, вне себя? — спросила она, протягивая ему чашку.

— Эта старая карга? — Мэнцзы с силой поставил чашку, и чай расплескался. — Да она скоро всю свою злобу на мне выместит. Мне надо вернуться во дворец, и она непременно начнет кудахтать, как курица, которую лишили яиц.

— Ты не поедешь, — мягко, но непререкаемо заявила Ван Чаосин. — Ты примешь ванну, переоденешься и будешь терпелив, как скала в бушующем море.

— Терпелив?! — Мэнцзы с силой провел рукой по лицу. — Матушка, ты не понимаешь! Она назовет меня предателем. Она обвинит меня во всем.

— А кто она? — голос матери оставался спокойным, но в нем зазвучала сталь. — Пожилая, одинокая женщина, чья власть держится на страхе и на тебе. Отчего она тебя страшит? — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание. — Мы — Шэнь. А еще ты женат на женщине, подарившей тебе войско. Не будет тебя, не станет и самой Джан Айчжу.

— Но… Юнлун, — слабо возразил он.

— И мы найдем его, — уверенно сказала Ван Чаосин. — Маленький, напуганный мальчик, скитающийся по дорогам с женщиной, за чью голову назначена награда. Как долго он продержится? А пока он в бегах, трон занимает Вдовствующая императрица, которая отлично знает, что век ее недолог, а власть зиждется на таких, как ты. Она обязательно будет тебя унижать, обвинять во всем. От тебя требуется терпение и покорность. Пропусти ее злые слова мимо ушей, не дай им тебя уничтожить.

Ван Чаосин встала и подошла к нему, положив свою ухоженную, холодную руку ему на плечо. Ее прикосновение, как всегда, одновременно успокаивало и властно направляло.

— Ты сейчас в самом сердце бури, сын мой. Но это самое безопасное место, если уметь держать штурвал. Джан Айчжу зависит от тебя. Твоя верность, твоя армия Фэнмин — ее единственная опора. А твой тесть, Мэнхао Фэнмин, человек разумный. Он не станет интриговать против собственного зятя, против отца своих будущих внуков. Не станет он вредить и счастью своей дочери. Ты понимаешь, о чем я говорю?

При этих словах Мэнцзы невольно взглянул на дверь, за которой, он знал, в своих покоях отдыхала его жена. Беременная. Все астрологи и повитухи в один голос сулили рождение дочери. Сначала он был разочарован, но сейчас…

— Девочка… — пробормотал он.

— Девочка, — подтвердила мать, и в ее глазах вспыхнул огонек. — Прекрасное начало. Девочку можно воспитать лаской, но сделать коварной, упорной и хитрой, выдать замуж за нужного человека, скрепив союз. Почему бы не выдать ее за юного императора? А мальчики… мальчики еще родятся. У тебя все впереди. Ты молод, здоров, ты богат. Да никчемная Улан наполнила наши сундуки. Используй их. Золото открывает любые двери и завязывает любые языки.

Она гладила его по плечу, и ее голос стал почти шепотом.

— А что до Юнлуна… Ты был с ним дружен, он тебе доверял. Эта демоница, конечно, нашептала ему всякого, но детская память коротка. Когда мы вернем его, ты снова станешь для него добрым, понимающим дядей. В отличие от Джан Айчжу, которая только и делала, что пилила мальчика. — Ван Чаосин наклонилась ближе, и ее следующая фраза прозвучала как смертный приговор будущему императора. — Но зная характер правителя… его нужно будет… оградить от излишних волнений. Подальше от утомительных наук и скучных наставлений. Потворствуй его детским желаниям, его маленьким слабостям. Пусть он видит в тебе не надзирателя, а источник радостей и развлечений. Ребенок, воспитанный в праздности и потакании, никогда не станет угрозой для мудрого регента.

Шэнь Мэнцзы слушал, и буря внутри него постепенно утихала. Ярость никуда не делась, она просто отступила, превратившись в глухую, терпеливую ненависть. Он посмотрел на осколки вазы в своем воображении и представил, как однажды также разобьет и саму Шэнь Улан.

Мама оказалась лучшим союзником. До этого он и помыслить не мог о роли регента, ему бы хватило места рядом с вдовствующей императрицей. С этого же мгновения его планы стали куда амбициознее. Если у него родится дочь... если она выйдет замуж за Юнлуна... Да, он временно готов терпеть оскорбления карги.

— Ты права, матушка, — наконец выдохнул Мэнцзы, и его голос вновь обрел твердость. — Я был несдержан. Позволил эмоциям взять верх над разумом.

— Разум — вот твое главное оружие, сын мой, — с легкой, почти невидимой улыбкой произнесла Ван Чаосин. — А теперь выпей свой чай. Он остывает. И помни — мы разберемся с беглянкой. Позже. Все идет по нашему плану. Просто путь к трону редко бывает прямым.

Мэнцзы взял чашку и сделал глоток. Горький, терпкий напиток обжег горло, но очистил сознание. Он смотрел в темную поверхность чая, где отражалось его собственное лицо — лицо будущего регента империи Цянь. И в его глазах больше не было места ярости. Лишь лед и стальная решимость.

Чай, заваренный матушкой, оказался не просто напитком, но и лекарством для души. Горечь уступила место тонкому послевкусию. Слова Ван Чаосин падали на благодатную почву, и в его сознании, еще недавно затянутом белым туманом ярости, начали прорастать ростки грандиозного замысла.

Он принял ванну, переоделся и смотрел в окно на внутренний сад. Но видел он не причудливо подстриженные сосны и не цветущие кусты, а будущее.

Трон. Не сам трон, покрытый золотом и нефритом. Нет, он был не так глуп, чтобы лелеять эту несбыточную мечту и навлекать на себя гнев Небес. Он видел массивное резное кресло регента, поставленное справа от престола. Видел, как склоняются перед ним в почтительном поклоне сановники в ритуальных головных уборах. Слышал шепот: "Регент Шэнь… Отец Империи…".

В душе он все еще был тем мальчишкой, которого Шэнь Куон вечно корил за недостаток проницательности, за излишнюю эмоциональность.

"Сын, твое сердце на твоем рукаве, а это смертельный порок для мужчины в нашем мире", — говорил он.

И теперь Мэнцзы с горьким удовлетворением думал, что отец ошибался. Его сердце было надежно скрыто за броней амбиций. Он докажет всем. Памяти отца. Самому себе. Всем, кто сомневался в нем. Он будет править. Не по титулу, но по сути. Он будет той силой, что направляет Империю Цянь, а имя Шэнь затмит своей славой даже некоторых принцев крови.

Его размышления прервал почтительный, но настойчивый стук. На пороге стоял старший евнух из свиты вдовствующей императрицы, лицо было бесстрастным,но в глазах читалась тревога. Очевидно, что и до Джан Айчжу донеслись вести о побеге.

— Господин Шэнь, — произнес евнух, кланяясь так низко, что его шапка почти коснулась пола. — Вдовствующая императрица требует вашего немедленного присутствия. Она… не в духе.

Мэнцзы медленно поднялся, отряхнул несуществующую пылинку с рукава.

— Веди́, — бросил он коротко, но сам совсем не спешил.

Дорога обратно в Запретный город казалась ему теперь иной. Он не был больше провинившимся слугой, бегущим на поклон. Он был стратегом, идущим на переговоры с осажденным противником, чьи позиции стремительно рушились.

Покои Джан Айчжу погрузились в полумрак. Густые ароматы благовоний, призванные успокоить дух, не могли перебить тяжелый, гнетущий запах ярости. Сама императрица, обычно восседающая на своем троне с ледяным величием, сейчас металась по комнате, подобно тигрице в тесной клетке. Ее богатые, темно-фиолетовые одежды вздымались с каждым резким движением. Увидев Мэнцзы, она остановилась, и ее взгляд впился в него.

— Наконец-то! — проскрежетала она, сорвавшись на визгливую ноту. — Где ты пропадал? Пока ты бездействовал, мир рухнул у нас на глазах. Юнлун пропал. Слава Небесам, что немногие об этом ведают, иначе бунт бы вспыхнул у самых ворот дворца. Исчезла эта ведьма, Улан. Исчез тот вероломный пес, евнух Цзян Бо. Не иначе как вместе они помогли сбежать и тому щенку из Чжоу. А этот… этот Яо Вэймин, — она произнесла его имя с таким презрением, словно это было ругательство. — по донесениям, он собрал армию. Какая глупость, какая слепота — отпустить его, зная его связи с армией! И теперь мы в состоянии войны с Чжоу, а нашего главного козыря, плененного наследника, у нас больше нет! Что нам делать, спрашиваю я тебя?! Что?!

Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась под тяжелым парчовым одеянием. Мэнцзы стоял неподвижно, впитывая ее истерику, как камень впитывает дождь.

— Пропажу императора долго скрывать не удастся, — продолжала она, тыча в него костлявым пальцем с длинным нефритовым напальчником. — И виной всему твоя безалаберность, Шэнь Мэнцзы. Твоя неспособность контролировать собственную родственницу. Твои люди должны были сторожить ее. Я ведь предупреждала, что твою сестрицу следует убить, просила тебя об этом.

Вот он, момент. Момент, когда его хотят унизить, хотят заставить ползать и просить прощения. Но ледяное спокойствие, внушенное матерью, не покинуло его. Вместо того чтобы опустить голову, он медленно поднял взгляд и встретился с ее глазами.

— А на что рассчитываете вы, Ваше Величество? — произнес он ровно.

Джан Айчжу замерла, ошеломленная. Никто не смел перебивать ее таким тоном.

— Что? — выдохнула она.

— Я спрашиваю, на что вы рассчитываете? — повторил Мэнцзы, делая шаг вперед, и теперь он уже мысленно наслаждался ее растерянностью. — Ваш внук, император, если вы не забыли, вас на дух не переносит. Он видит в вас ту, что отняла у него брата, невестку и последние крупицы детства. А со мной он общался, доверял мне. Очевидно же, что он ушел с Улан добровольно. Значит, он верит ей, а не вам. И когда он вернется, а он вернется, с Яо Вэймином или без, будет ли он проявлять лояльность к той, от кого бежал? Когда-нибудь он вырастет, наберется сил.

Он сделал еще шаг, и теперь они стояли почти нос к носу. Он видел, как дрожат ее накрашенные губы, видел паутину морщин вокруг глаз, которую уже не могли скрыть самые искусные белила.

— У меня есть армия Фэнмин, — продолжил он, отчеканивая каждое слово. — У меня есть беременная жена, чей отец не станет рубить сук, на котором сидит его дочь и будущий внук или внучка. У меня есть деньги, чтобы заплатить этим войскам и подкупить нужных людей. А что есть у вас, Ваше величество?

Он позволил вопросу повиснуть в воздухе. Он видел, как в ее глазах бушевала буря. Она была как тигр, но старый и больной, чьи когти уже затупились, а клыки выпали.

— За мной… — она внезапно сдала, стал говорить хрипло и старо. — За мной титул. И великое семейство. Наша кровь правила этой империей веками. Чиновники...

— Титул без силы — просто красивый звук, — парировал Мэнцзы, но смягчил тон, давая ей возможность отступить с достоинством. — А семейство… семейства бывают разными. Одни — опора, другие — балласт. Чиновники подобны росткам риса в поле, склоняются под сильным ветром.

Джан Айчжу отвернулась и, пошатываясь, подошла к своему трону, но не села в него, а лишь оперлась на резную ручку, словно ища поддержки. Он видел, что она не хотела, не желала говорить, сама удивлялась, что разбудила в низменном слуге бушующего дракона, но... покорилась:

— Ты… ты мне нужен, Шэнь Мэнцзы, — произнесла она, и эти слова, видимо, дались ей дорогой ценой. Она смотрела в пространство перед собой. — Без тебя… твоей армии… эти стены рухнут.

Он молчал, давая ей выговориться, наслаждаясь ее капитуляцией.

— Если… если ты разберешься с этими проблемами… — она обернулась к нему, и в ее взгляде уже не было прежней мощи, лишь расчет старой, уставшей женщины. — Если ты вернешь Юнлуна… я поддержу твои притязания. Я уговорю своих верных чиновников. Мы… мы породним твоего ребенка, когда он или она родится, с Юнлуном. Ты ведь уверен, что будет девочка. По глазам вижу, что ты уверен. Скрепим союз двух кровей. А когда меня не станет… — она сделала паузу, и Мэнцзы увидел в ее глазах тень былого величия, — …я сообщу всем, чтобы регентом при императоре стал ты. Я обеспечу это.

Мэнцзы склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. Внутри все пело. Это была победа. Пока что на словах, но он заставит эти слова стать реальностью.

— Ваше Величество оказывает мне великую честь, — произнес он с подобранной идеально интонацией — благодарной, но не рабской. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть императора и защитить империю Цянь от внутренних и внешних угроз. Вы можете положиться на меня.

"Шиш тебе, старая карга, а не регентство, — пронеслось в его голове, пока он говорил сладкие слова. — Ты будешь следующей, кого "не станет". А править буду я. Один".

— Хорошо, — Джан Айчжу тяжело вздохнула и, наконец, опустилась на трон, словно все силы покинули ее. — Иди. И не подведи меня.

Едва слова договора прозвучали в воздухе, как тяжелая дверь покоев вдовствующей императрицы бесшумно отворилась, впуская новую фигуру. В проеме возник Цзянь Цзе, шаман, к которому в последнее время так прикипела душой Джан Айчжу. Он вошел без стука, без предупреждения, и сама императрица не выразила ни малейшего удивления, лишь кивнула ему, давая понять, что его присутствие уместно.

Мэнцзы впервые видел его так близко. Цзянь Цзе был худощав, его лицо имело землистый оттенок, а глаза, темные и неподвижные, казалось, смотрели не на человека, а сквозь него, в какую-то иную, нездоровую реальность. Его одеяние из грубой темной ткани и висящие на поясе мешочки с сушеными травами и костями резко контрастировали с шелковой роскошью покоев. От него веяло запахом полыни, тлеющих кореньев и чего-то древнего, пыльного, что заставляло кожу Мэнцзы покрываться мурашками.

— Ваше Величество, — голос шамана был шелестящим, тихим, словно сухие листья, перекатываемые ветром по камню. Он склонил голову, но в его поклоне не было и тени подобострастия, лишь холодная уверенность жреца, знающего свою силу. — Я слышал голоса. Ветер принес тревожные вести. Птенец улетел из гнезда.

Джан Айчжу вздохнула, снова поникнув. Казалось, появление шамана вернуло ей часть ее надменности, но теперь это была надменность отчаяния, ищущего опору в темных силах.

— Ты все знаешь, господин Цзянь. Наша ситуация отчаянна.

— Ни одна ситуация не является отчаянной для тех, кто умеет слушать шепот духов, — парировал шаман. Его взгляд скользнул по Мэнцзы, оценивающе, задерживаясь на лице чуть дольше, чем было приятно. — Пока истинный сын Неба не вернулся в свое гнездо, в нем может сидеть другой птенец.

Мэнцзы нахмурился, не понимая.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, мой господин, что трон не должен пустовать даже в мыслях подданных, — Цзянь Цзе повернулся к нему полностью, и его темные зрачки, казалось, расширились, поглощая свет. — Пока мы ищем беглеца, на престоле должен сидеть император. Вернее, то, что будут считать императором.

В голове Мэнцзы, только что строившей грандиозные планы законного регентства, мелькнула кощунственная, чудовищная догадка.

— Вы предлагаете… подмену? — выдохнул он.

— Я предлагаю временное решение, — поправил его шаман, и на его тонких губах дрогнуло подобие улыбки. — Найдем мальчишку. Подходящего возраста. Бродягу, сироту… тех, о чьей жизни никто не вспомнит. Мои искусства… — он медленно провел рукой по воздуху, и Мэнцзы почудилось, что за пальцами тянется едва видимый марево, — …могут изменить его облик. Не навсегда. Иллюзия потребует подпитки. Но для редких появлений перед толпой, для того, чтобы успокоить глупых чиновников, этого будет достаточно. Кто-то может и не поверить, но это лучше, чем заявлять, что наследник бесследно исчез.

Мэнцзы с ужасом и восхищением смотрел на шамана. Это было безумием. Грехом, за которые боги покарают сторицей. Но какой демонически гениальный ход! Пока все будут искать Юнлуна, он будет сидеть на троне, под их самым носом.

— Но… его будут видеть, с ним будут общаться… — попытался возразить он, чувствуя, как его собственные амбиции начинают жадно облизываться на эту идею.

— Его будут видеть мало, — тут же парировал Цзянь Цзе. — И общаться с ним еще меньше. Мы объявим, что юный император тяжело болен. Что та ведьма, Шэнь Улан, заразила его страшной, изнурительной хворой перед своим побегом. Болезнь будет его щитом. Его покои будут наглухо закрыты для всех, кроме лекарей… и меня. Пожалуй, вам придется назначить меня главным лекарем, чтобы у досужих сплетников не возникало вопросов.

Шэнь Мэнцзы не удивился подобной просьбе. Все, кто входил в ближние покои Запретного города, теряли человеческий облик и искали возвышения. На его памяти только двое отринули эту алчную истому. Яо Веймин, которого с рождения растил и муштровал строгий генерал, и Шэнь Улан, которая не поддавалась никаким смыслам. Сбежала же, хотя он предлагал ей прощение. Потом могло наступить и величие.

Шаман снова повернулся к Джан Айчжу, и его голос стал убедительным, как стук ритуального барабана.

— Вопрос престолонаследия должен быть закрыт, Ваше Величество. Народ и армия должны видеть символ. Пусть даже этот символ — тень. А когда мы найдем настоящего императора… — он многозначительно посмотрел на Мэнцзы, — …вопрос его женитьбы и будущего наследника нужно будет решить быстро. Очень быстро.

Джан Айчжу, которая слушала, затаив дыхание, медленно кивнула. В ее глазах горел странный огонек: смесь страха и надежды.

— Это… рискованно, — произнесла она. — Но иного выхода я не вижу. — Ее взгляд устремился на Мэнцзы.— Ты вновь поклянешься в верности мне, Шэнь Мэнцзы. Тебе нельзя отказаться от меня. Без моего имени, без моего титула, который освящает эту авантюру, тебя сожрут. Твои генералы, твои же чиновники, твой тесть… они учуют слабину, как гончие псы, и разорвут тебя. Ты нуждаешься во мне, как я нуждаюсь в тебе. Мы — две половинки печати. По отдельности мы бесполезны.

Она снова давила на него, пытаясь вернуть себе утерянные позиции.

Глава клана Шэнь смотрел на старую императрицу и видел не грозную повелительницу, а испуганную старуху, цепляющуюся за призраки своей былой власти и за темные силы шамана, чтобы удержаться на плаву.

Внутри него все ликовало. Да, он сам признавал, что это был риск, сравнимый с прыжком в пропасть. Но на дне этой пропасти лежал трон всей Цянь. Они сами принесли ему временное решение. Он будет искать Юнлуна, а они представят его замену.

Он склонил голову перед Джан Айчжу, изображая покорность, которую уже не чувствовал.

— Ваше Величество, ваша мудрость безгранична. Я понимаю всю глубину своей ответственности и вашего доверия. Без вашего руководства я лишь тростник на ветру. Я согласен. Мы найдем мальчика. Мастер Цзянь совершит свое искусство. А я… я сделаю все, чтобы вернуть настоящего императора и обеспечить будущее империи.

— Хорошо, — Джан Айчжу, казалось, окончательно выдохлась. Она с надеждой посмотрела на шамана. — Господин Цзянь, приступайте. Найдите подходящего ребенка. И… сделайте то, что должно.

— Будет исполнено, — шаман склонился в почтительном, но зловещем поклоне.

Мэнцзы вышел из покоев, и его охватило странное чувство. Какая-то смесь головокружения от открывающихся перспектив и леденящего душу страха перед бездной, в которую он только что шагнул.