Злодейка желает возвышения

Глава 23.Шэнь Улан

Сознание вернулось ко мне не спеша, словно поднимаясь со дна глубокого, илистого озера. Сначала я ощутила лишь тяжесть в веках и странную, отстраненную слабость, разлитую по всему телу. Потом до меня донесся запах — незнакомый, но дорогой, аромат сандалового дерева и сушеных трав, витающий в воздухе. Я лежала на чем-то очень мягком, и сквозь опущенные веки чувствовала, как по моим щекам ползают теплые, золотистые лучи солнца.

Я медленно открыла глаза и не узнала комнату. Расписной потолок, изображающий парящих журавлей среди облаков, плыл у меня над головой. Все незнакомо. Незнакомые покои. Незнакомые шелковые занавеси, отбрасывающие мягкие тени, незнакомая дорогая черная лаковая мебель.

Где?

— Жива — пробормотала беззвучно, ощутив ноющую, пульсирующую боль внизу живота. — Не вернулась к началу.

— Госпожа, вы очнулись!

Резкий, полный неподдельной радости возглас заставил меня повернуть голову. На низком табурете у ложа сидела Сяо Ху, моя бойкая помощница из лагеря, что рассказывала мне о травах в лесу. Ее, обычно насмешливые, глаза сейчас были полны слез, а в руках она сжимала мокрую шелковую салфетку.

Ох, какое же облегчение я испытала. Я отчетливо помнила, как Ван Чаосин ранила меня смертельно. Я не должна была выжить. И не была достойна новой жизни.

И из-за этого я очень боялась, что Небеса наказали меня повторением. Что мне заново придется проходить свой путь и искупать грехи. Что все вернется к началу, и я, раз за разом буду переживать падение династии Цянь. Но раз рядом Сяо Ху, то мои заслуги не забыты. Значит, свой путь искупления я прошла.

Да, мне стало легко. Правда, больно тоже было.

Сяо Ху тут же сорвалась с места, готовая броситься к двери, но я инстинктивно протянула руку, слабо ухватившись за ее рукав. Голос мой был тихим и хриплым, словно меня драли за горло раскаленными углями.

— Постой… Не беги. Останься.

Сяо Ху замерла, кивнула, снова усевшись на край ложа. Ее пальцы нервно теребили край халата.

— Простите, госпожа. Радость затмила разум.

— Скажи мне… что произошло? Сколько времени? — я с трудом подняла руку и жестом показала на свой живот.

Она понимающе кивнула, ее взгляд стал серьезным.

— Десять дней, госпожа. Десять долгих дней и ночей вы метались в жару, между миром живых и мертвых. Мы уже и надежду потеряли. — Голос ее дрогнул. — Лекари лишь разводили руками. Говорили, рана смертельна, вам не выкарабкаться.

Она помолчала, давая мне осознать эту информацию. Десять дней. Целая вечность.

— Но я же пришла в себя, — прошептала я.

— Заживает. Но шрам… он останется, — Сяо Ху пожала плечами. — Вам повезло, что живы. Вам помог этот пес… Цзян Цзе.

Я опешила.

Цзян Цзе? Астролог и шаман, верно служивший Джан Айчжу?

Судя по тому, как ответила Сяо Ху, она отлично прочитала мое недоумение.

— Его хотели казнить вместе с прочими приспешниками старой императрицы, но генерал… наш регент… велел его пощадить. Оказалось, он тоже ступал по Темному Пути. Он почуял в вас родственную душу, когда вас внесли. Сказал, что только энергия тьмы может вытянуть яд ненависти, что был на том клинке. Он несколько ночей проводил здесь ритуалы. Без него вас бы не стало.

Так вот, какова цена моего спасения? Яо Веймину пришлось пойти на сделку с предателем, чтобы вытащить меня из призрачного мира теней?

Как горько, я ведь не хотела становиться слабостью Яо.

Я медленно, превозмогая слабость и боль, провела ладонью по животу, нащупав сквозь тонкую ткань сорочки неровную полосу зажившей кожи. Шрам, напоминание, печать, которую оставила на мне ненависть Ван Чаосин за ее сына.

— А Юнлун? — спросила я, внезапно вспомнив мальчика. — Генерал?

— С императором все в порядке, не тревожьтесь! — поспешила успокоить меня Сяо Ху. — Он уже во дворце, в своих покоях. С ним госпожа Хэ, ваша матушка, она от него не отходит. У нее нет звания, но ее назначили его учителем. А что до регента… — она вздрогнула. — Регент Яо… он сам чернее тучи ходит. Если бы мог, он бы вбил себя в землю колом у вашего ложа и не отходил бы ни на шаг. Но дел у него невпроворот, как песка в пустыне. Едва прошла битва, вся империя на его плечах. Ему срочно пришлось заключать мир и с Чжоу, и с Шань. Каждый час к нему являются чиновники с докладами. Но каждую ночь, как только выдается минутка, он приходит. Сидит с вами, держит за руку, говорит… хоть вы его и не слышали.

Сердце мое сжалось от щемящей боли и странной теплоты. Я представляла его, своего генерала, уставшего, изможденного, в латах, склонившегося над моим ложем в тишине ночи.

Чтобы отогнать нахлынувшие эмоции, я перевела взгляд на женщину, пристально вглядевшись в ее лицо. Несмотря на усталость и следы слез, в ее облике было какое-то новое, легкое сияние.

Пусть мы не так давно знакомы, но успели же сдружиться. Я не слепая.

— А ты? — спросила я мягко. — Ты выглядишь… будто нашла клад.

Сяо Ху смущенно потупилась, но на ее губах сыграла застенчивая, счастливая улыбка.

— Почему вы видите меня насквозь? Как догадались? Да, господин Жуй Линь… он… он часто приглашает меня на прогулки в сад, — прошептала она, и щеки ее залились румянцем. — Говорит, что я… что я похожа на дикий пион, что не боится ветра.

Я невольно улыбнулась. После всей этой крови и ужаса, узнать о зарождающемся чувстве было, как глоток свежей воды после долгой жажды. И ни о чем я не догадывалась, просто она слишком явно сияет от счастья.

— Я рада за тебя, Сяо Ху, — сказала я искренне. — Жуй Лин человек суровый, но честный. Он тебя достоин.

В этот момент дверь в покои с легким скрипом открылась. Я инстинктивно повернула голову, и сердце мое замерло, а потом забилось с такой силой, что боль в животе отозвалась резким уколом.

В проеме стояла моя мать.

Хэ Лисин выглядела не просто собранной — она вся источала ту самую несгибаемую волю, что позволила ей выжить в изгнании и вырастить меня, прячась ото всех. Ее темные, пронзительные глаза, так похожие на мои, мгновенно оценили ситуацию: я, бледная, но живая, и Сяо Ху, сияющая от новостей о своем кавалере. Да, она изменилась. Болезнь явно оставила ее.

На лице матери не было и тени умиления. Она настолько прониклась новой ролью, что и со мной вела себя властно.

— Доченька, цветочек мой, ты вернулась к нам, — произнесла она с облегчением, но тут же, не дожидаясь ответа, повернулась к невидимым за дверью стражам. — Оповестите регента и его приближенных. Госпожа Шэнь Улан пришла в себя.

— Матушка! — вырвалось у меня, и я попыталась приподняться на локте, но острая боль в животе пригвоздила меня к ложу. — Подожди… Дай мне прийти в себя хоть на пару минут. Зачем ты рассказала?

— Медлить нельзя, Улан. Минуты в политике, все равно что зерна риса в голодный год. Каждое на вес золота, — отрезала она, подходя к моей кровати.

Ее взгляд скользнул по Сяо Ху, и та, будто получив безмолвный приказ, мгновенно ретировалась, бросив на меня полный сочувствия взгляд.

Да, матушка зря времени не теряла.

Она устроилась в кресле, с которого только что вскочила служанка, и поправила складки ханьфу. Она смотрела на меня так, словно я была не ее чудом воскресшей дочерью, а нерадивой ученицей, отставшей от учебного плана.

— Ну что, дитя мое, о чем ты хочешь спросить в первую очередь? О мертвых или о живых? — скривилась она, зная мой характер. — О победивших или проигравших?

— О мертвых, раз уж ты начала, — прошептала я. — Они ведь проигравшие? Что с ними?

— Шэнь Мэнцзы и старая императрица упокоились в безымянной могиле, — холодно сообщила мать. — Как бунтовщикам и узурпаторам им не положено место в родовых усыпальницах. Пусть земля будет им пухом, но пусть и память о них канет в небытие. — Она замолчала, но взгляд ее не смягчился. Шэнь Мэнцзы она ненавидела. — Твою служанку, Лю Цяо, я велела похоронить на нашем кладбище. Раз она защитила тебя, значит, заслужила прощение и место рядом с нашими предками.

Сердце мое сжалось от горькой благодарности.

— А Ван Чаосин? — поинтересовалась я, невольно касаясь шрама.

— Казнена. Как и тот предатель-евнух, Цзян Бо. Не спрашивай, подробности мне неведомы. Регент был очень зол. — В ее глазах вспыхнуло одобрение. — Он действовал быстро и решительно. Без лишней жестокости, но и без постыдной мягкости. Настоящий правитель.

Она произнесла последние слова с таким весом, что мне стало не по себе.

— Матушка, что ты имеешь в виду?

— Твое будущее, конечно, глупая девочка, — всплеснула она руками, и ее сдержанность наконец треснула, обнажив нетерпение. — Ты что, не видишь, что происходит? По всему дворцу, по всей столице только и разговоров, что о великой любви регента и дочери клана Шэнь! О том, как он штурмовал дворец, чтобы спасти тебя, как он не отходил от твоего ложа. Ты думаешь, это просто так? Ты стала живой легендой, Улан. И твое место теперь рядом с ним. Будь осмотрительна.

У меня от этой тирады перехватило дыхание. Я едва пришла в себя, едва осознала, что жива, а она уже строит планы, расписанные по часам.

— Я… я даже не видела его еще, матушка, — попыталась я возразить, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Мы не говорили… Я не знаю, чего он хочет.

— Чего он хочет? — фыркнула Хэ Лисин. — Он уже обещал мне. Не строй из себя дурочку. Да он смотрит на тебя, как голодный тигр на сочную лань. Да он…

Ее слова были прерваны очередным стремительным движением у двери. Занавесь отбросили, и в покои вошел Яо Вэймин. Видно, весть о моем пробуждении до него тоже дошла.

Лицо его было бледным, усталым, глаза, эти синие очи, горели таким сдерживаемым огнем, что в комнате словно стало душно. Он на мгновение застыл на пороге, и его взгляд упал на меня, словно проверяя, не привиделось ли ему.

Моя мать, правда, совсем не смутилась, тут же поднялась и совершила безупречный, почтительный поклон.

— Генерал Яо, я так рада, что вы нас навестили.

— Госпожа Хэ, — отозвался он невозмутимо. — Благодарю вас, что были рядом.

— Я всегда рядом со своей дочерью. И как ее мать, я считаю своим долгом напомнить, что положение обязывает. Долгие помолвки — роскошь, которую не может позволить себе восстанавливающаяся империя. Слухи и сплетни — худшие из советников.

Я, лежа в постели, закрыла лицо руками. Мне очень хотелось провалиться сквозь землю и не ощущать этого стыда.

Странно, что сам Яо Вэймин не смутился. Напротив, уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он сделал шаг вперед.

— Ваша забота о благополучии дочери и стабильности государства делает вам честь, госпожа Хэ, — произнес он с непроницаемой вежливостью. — И уже давал вам слово, что мы не будем медлить.

Сердце мое заколотилось где-то в горле. Я помнила тот их разговор. Я ведь позорно пряталась в палатке.

— Однако, — его голос стал тише, но от этого только весомее, — сначала вашей дочери нужно позволить оправиться. Она едва избежала когтей смерти. Я не намерен торопить события, которые должны стать самыми важными в нашей жизни. Сначала Улан должна набраться сил. Чтобы на нашей свадьбе она сияла так же ярко, как восходящее солнце, а не бледнела, как увядающая луна.

Я ахнула. Он возразил и поставил на место Хэ Лисин. Я любила свою мать, но в жажде устроить мою судьбу, она забывалась. Мне было приятно, что Вэймин встал на мою защиту. Или он встал на свою?

Впрочем, она получила то, что хотела — твердое обещание и признание ее дочери. Кивнув с безмолвным удовлетворением, она бросила на меня многозначительный взгляд и вышла из покоев, оставив нас наедине.

Дверь закрылась, и наступила тишина, нарушаемая лишь трепетом моего сердца. Я не решалась поднять на него глаза, чувствуя, как жар заливает мои щеки.

Он подошел ближе и снова опустился на колени у моего ложа. Его большая, теплая рука накрыла мою.

— Прости ее, — тихо сказал он. — Для нее мир прост: есть опасность и есть безопасность. А самый безопасный путь для тебя — стать моей женой. Так она может быть спокойна.

— Она… она слишком прямолинейна, — с трудом выговорила я.

— В этом ее сила, — возразил он. Его пальцы осторожно сжали мои. — Но я не она. Я не требую. Я прошу. — Он помолчал, его взгляд стал серьезным, почти суровым. — Улан. Когда я увидел тебя на полу тронного зала, в луже крови… я понял, что есть вещи, которые невозможно пережить дважды. Потерять тебя — одна из них.

В его голосе звучала такая голая, неприкрытая боль, что у меня к горлу подкатил ком. Я посмотрела на него, на эти синие глаза, в которых плескалось море облегчения, страха и чего-то такого огромного, что у меня перехватило дыхание.

— Ты… ты спас меня ценой сделки с темным шаманом, — прошептала я, и в моем голосе прозвучал невольный укор самой себе. — Я стала твоей слабостью.

Он покачал головой, и его рука крепче сжала мою.

— Нет. Ты стала причиной, по которой я впервые за долгие годы почувствовал себя живым, а не просто орудием в руках судьбы. Цзян Цзе был пешкой. Я использовал его, как использую любой другой ресурс, чтобы добиться своего. А я хочу только одного. — Он наклонился ко мне, и его дыхание коснулось моей кожи. — Тебя, живой, здоровой. И моей. Навсегда.

Он не поцеловал меня. Он просто прижался лбом к моей руке.

"Навсегда". От этого слова перехватило дыхание. Оно было одновременно и исцеляющим бальзамом, и раскаленным железом, прижигающим душу.

Я все еще не могла смотреть на него, уставившись в складки шелкового одеяла. Но его рука, сжимающая мою, была самым реальным, что я знала за эти десять дней забвения.

— Юнлун… — прошептала я, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте чувств. — Как он?

Лицо Вэймина смягчилось, и в уголках его глаз легли лучики морщинок.

— Наш император? Мой брат здоров. Он очень волнуется о тебе и безумно любит свою новую наставницу Хэ Лисин, — поведл мне Вэймин. — Когда ему сообщили, что ты ранена, что можешь не вернуться, только его речи и придавали мне сил.

— Юнлун? — удивилась я. — Он что-то сказал обо мне?

Да, между нами образовалась близость, но я понимала, что мальчишка может испугаться моего дара и моей природы. Все-таки темный путь в империи Цянь осуждали.

Яо сел рядом, на кровать, даже не ведая, сколько эмоций этот жест вызывает.

— Да, он сказал, что ты не умрешь, потому что теперь ты его мать. А матери не умирают, когда их дети в них нуждаются.

В горле у меня встал ком. Слезы, которые я сдерживала все это время, наконец хлынули ручьем, горячими и солеными. Я не пыталась их скрыть. Я просто плакала, а он терпеливо сжимал мою руку, позволяя буре улечься.

— Он… он сказал это? — выдохнула я, смахивая слезы тыльной стороной ладони.

— Сказал, — подтвердил Вэймин твердо. — И был прав. Ты выжила. Ты боролась, как тигрица, защищающая своего детеныша. И не только его. Ты защищала всех, кто был тебе дорог. Всех, кого когда-то потеряла. Отомстила за отца, вылечила мать.

Он замолчал, и его взгляд стал невероятно серьезным. Он будто всматривался в самую мою душу. Будто знал, что я перенесла в прошлой жизни.

— Улан, — произнес он тихо, но так, что каждое слово отдавалось эхом в моем сердце. — Мне плевать на твой темный Путь. Мне плевать на шепотки придворных и на то, что говорят в народе. Я видел, как ты использовала свою силу. Ты избрала более легкий путь для культивации, но никто из придворных не выбрал даже его. Потому что это тяжело и сурово. Ты ничего не сделала ради власти, ты ничего не разрушала. Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал. И я… — Яо Вэймин заколебался, и в его синих глазах, обычно таких уверенных, мелькнула тень уязвимости, — я люблю тебя. Не вопреки тому, кто ты есть, а именно за это. За всю тебя. За то, что ты не боишься замарать руки.

Мир перевернулся. Все страхи, все сомнения, вся горечь оттого, что я — дитя тьмы, растаяли под жаром его слов, как иней под утренним солнцем. Но в его глазах была не только любовь. Там присутствовала и боль.

— Тебя же что-то гложет? — осознавала я, интуитивно чувствуя его смятение. — Что-то тревожит тебя.

Он отвернулся, его взгляд устремился в окно, где сквозь резные рамы пробивался золотой свет.

— Сны, — хрипло проговорил он. — Мне снятся сны, Улан. Ужасные сны.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела отражение того самого кошмара.

— Я вижу тебя… но не тебя. Ты в императорских одеждах, твои волосы короче, а во взгляде лед и презрение ко всему, чем я дорожу. Ты отдаешь приказы, от которых стынет кровь. А потом… — он сглотнул, и его рука непроизвольно сжала мою так, что кости затрещали. — Потом в этих снах я и сам хочу тебя ранить. Я чувствую, как сталь входит в твою плоть, вижу, как гаснет свет в твоих глазах. И я просыпаюсь с криком, в холодном поту, и не могу дышать, пока слуга не подтвердит, что ты здесь, что ты жива.

По моей коже пробежали мурашки. Это была не просто фантазия. Это было эхо нашей прошлой жизни. Эхо его победы и моего поражения. Эхо того, как все должно было закончиться. Мне приходили воспоминания, а Яо Веймину достались сны.

— Вэймин… — прошептала я, поворачивая его лицо к себе. — Это всего лишь сон. Тень прошлого, которое никогда не повторится.

— Но откуда он? — в его голосе звучало отчаяние. — Почему он так ярок? Почему я чувствую эту боль, как будто это было наяву?

Я долго смотрела в его глаза, в эту синюю бездну страха и любви. И я поняла, что не могу больше скрывать. Он принял мою тьму. И он заслужил правду.

— Потому что это и было наяву, — тихо признала я. — В другой жизни. В жизни, где я была той жестокой императрицей из твоего сна. А ты — генералом, который спас империю от меня. Я была не лучше Джан Айчжу, но любила Юнлуна. Ты убил меня, Вэймин. И был прав. Я ушла по Темному Пути так далеко, что уже не видела света. Та стрела, вонзившаяся в меня… она была заслужен.

Он замер, его глаза расширились от шока. Он всматривался в мое лицо, будто пытаясь разглядеть в нем черты той другой, ужасной женщины.

— Я не понимаю...

— Я и сама не понимала. Возможно, не понимаю до сих пор. Это слишком сложно. Но я это правда. Я была там, я получила свое возмездие.

— Вторая жизнь… — прошептал он наконец. — Так вот откуда ты все знала? Вот почему ты всегда смотрела на меня с таким страхом вначале. Боялась смерти от моих рук?

Я кивнула, чувствуя, как камень падает с души.

— Я вернулась, чтобы исправить свои ошибки. Чтобы спасти тех, кого погубила. И чтобы… — я потянулась и коснулась его щеки, — чтобы найти тебя снова. Но уже другой.

Он схватил мою руку и прижал ее к своей груди. Я чувствовала бешеный стук его сердца.

— Значит, Небеса даровали нам обоим второй шанс, — прошептал он. — Не только тебе для искупления. Но и мне… чтобы любить тебя так, как я не смог в той жизни. Чтобы защитить тебя, а не убить.

Он наклонился и прижался лбом к моему лбу. Его дыхание смешалось с моим.

— Клянусь моей жизнью, клянусь памятью моей матери, клянусь всем, что у меня есть, — его голос был тихим, но полным несгибаемой стали, — я никогда не подниму на тебя меч. Ни в этой жизни, ни прошлой, ни в следующих. Ты моя судьба, Шэнь Улан. И на этот раз наша история закончится не кровью, а счастьем. Я и тогда не убивал тебя.

В тишине покоев, залитых солнечными лучами, с болью прошлого и надеждой будущего, мы сидели как двое влюбленных из разных жизней, нашедшие друг в друге не врага, а единственное пристанище. И я знала, какой бы темной ни была моя дорога, его любовь будет светить мне, как путеводная звезда.

Прошло еще несколько недель, и рана окончательно затянулась, оставив на моем теле лишь бледную, узорчатую полосу — вечное напоминание о цене, которую мы заплатили за наше будущее. Сила по капле возвращалась в мои конечности, и вместе с ней приходило новое, незнакомое доселе чувство — покой.

А он бывает?

В один из дней ко мне нагрянула Сяо Ху, сияющая, как новенькая монета, в дорогом алом ханьфу, расшитом золотыми фениксами. В свадебном ханьфу.

— Смотрите, госпожа, — прокричала она, влетая в мои покои и кружась посреди комнаты, так что шелковые полы трепетали вокруг нее, словно лепестки пиона. — Жуй Лин говорит, что красный мой цвет. Завтра я стану госпожой Жуй. Представляете? Он сказал, что я прекрасна в этом облачении.

Я смеялась, глядя на нее, и в сердце теплилась радость. После всей грязи и крови, видеть такое простое, чистое счастье было бесценным даром.

— Он абсолютно прав, — ответила я искренне. — Ты в этом цвете похожа на богиню радости. Я счастлива за тебя. Хотя, — добавила я с притворной строгостью, — теперь тебе придется вести себя прилично. Никаких дурацких советов и ядовитых трав.

Она только фыркнула, но в глазах ее светилась безмерная благодарность. Мы обе знали, что наш путь к этому моменту был усыпан не розами, а шипами. Лишь небесам известно, через сколько трудностей прошла Сяо Ху.

Судьба подруги была устроена, а что с другом?

Мысль о Чен Юфее приходила ко мне часто, как легкая, но настойчивая грусть. Я знала, что он вернулся в свой игорный дом, но душа его уже не лежала к этому месту. Он долго молчал, не отвечал, но в какой-то момент прислал мне одно-единственное письмо, короткое и безличное, в котором обозначил, что сворачивает дела и уезжает в приграничный город, чтобы начать все с чистого листа.

"Старая жизнь умерла вместе со старой империей, — писал он. — А новую я хочу построить на чем-то более прочном, чем удача и сплетни. Возможно, на честном труде. Не поминай лихом, моя Ланьлан".

Он использовал мое детское прозвище, и от этого в горле встал ком. Я не осуждала его. Его отъезд был его собственным исцелением, его способом перевернуть страницу. Но я знала — часть моего сердца навсегда уедет вместе с ним, с тем мальчишкой из деревни, который всегда был мне верным другом. Без Езоу мне будет трудно.

Но главным событием, ознаменовавшим начало новой эры, стала коронация Юнлуна.

Тронный зал, тот самый, где когда-то пролилась моя кровь, сиял теперь ослепительным блеском. Тысячи свечей отражались в отполированном до зеркального блеска полу, а воздух был густ от аромата сандала и цветущих хризантем. Вся знать империи Цянь в своих самых пышных одеяниях стояла в почтительном молчании, когда под торжественные звуки гонгов и барабанов выступил мой маленький братец.

Он звал меня сестрицей, но считал матерью. Я иногда звала его Джан Мином. Мой Юнлун.

Он шел по длинному ковру один, в тяжелых императорских одеждах, расшитых золотыми драконами. Но это был уже не тот испуганный мальчик, с которым я когда-то играла в прятки. Он вырос, осмелел. Плечи его были расправлены, взгляд стал прямым и ясным. За несколько месяцев в лагере, среди простых солдат и их детей, он вырос не только физически, но и духом. Он видел жизнь за стенами дворца и понимал ее цену. Еще он видел жестокость. И ответные на нее действия.

На голову Юнлуна возложили корону, вручили знаки отличия. Но самым важным жестом стало то, что произошло после. Когда все поклоны были отданы, Юнлун сошел с трона и, к ужасу церемониймейстеров, сначала подошел к Яо Вэймину, а затем ко мне.

— Брат, — сказал он Вэймину, обнимая его. — Спасибо, что вернул мне мой дом. — А затем он повернулся ко мне, и его глаза блестели. — А тебе, сестрица Улан, спасибо за то, что вернула мне веру.

В тот день я плакала, не скрывая слез. Это были слезы очищения, смывающие последние остатки горечи из моего прошлого.

После коронации Запретный город погрузился в новые хлопоты — подготовку к нашей свадьбе. Если кто-то и шептался за спиной о "демонице", овладевшей сердцем регента, то эти шепотки быстро затихали. Яо Вэймин не терпел сплетен.

Не жестоко, но неумолимо. Авторов самых ядовитых изречений ждала немедленная отставка и ссылка в провинцию. Он выстроил вокруг меня невидимую, но несокрушимую стену из своего авторитета и любви.

С Кэ Дашеном мы соблюдали хрупкое перемирие. Он не стал моим другом, но он видел, что я сделала для Юнлуна и для Вэймина, и его неприятие сменилось холодной, профессиональной терпимостью. Иногда я ловила на себе его изучающий взгляд, в котором читалось недоумение и, возможно, крупица уважения. Для него, человека строгой логики, я навсегда осталась загадкой, но загадкой, которую его господин выбрал в спутницы жизни. На мое счастье, и Кэ Дашен женился.